Дмитрий Старицкий 
Горец. Гром победы

Горец – 4

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=21201089
«Горец. Гром победы: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2016
ISBN 978-5-9922-2271-5
Аннотация

В мире ушедших богов война, охватившая целый континент, длится уже четвертый год, давно надоела всем враждующим сторонам, но все продолжается из-за невозможности преодоления «окопного тупика». Сотни тысяч павших под пулеметами в бесплодных атаках на колючую проволоку с обеих сторон.
На фронте стабильное, но шаткое равновесие, и победит тот, кто сможет прорвать хорошо, инженерно оборудованный фронт.
Опальный после крушения дирижабля, списанный по контузии из армии, имперский рыцарь Савва Кобчик в глубоком тылу создает не только тракторный завод, но и самоходные боевые машины на базе паровых тракторов… С формированием рецкой гвардейской «железной» бригады бронеходов появилась возможность выиграть войну…
Но вот как после войны выиграть мир?
Получится ли это у бывшего студента Тимирязевской академии – вот вопрос.

Дмитрий Старицкий
Горец. Гром победы

1

Зима в Реции так же разнообразна, как сама эта страна. Если высоко в горах все заваливает снегом и часто метет так, что и носа высунуть из хижины боязно, то в долинах все зависит от господствующего ветра. Там, где гуляет северный мистраль, так же холодно, как и на равнине, зато плодоносит олива, которую этот ветер вовремя опыляет. А в тех ущельях, куда задувают южные ветра с Мидетеррании, к зиме дозревает любой цитрус. И вообще каждый месяц что-нибудь цветет, как в земном филиале рая.
Что ни долина, то свой уникальный микроклимат, особенно там, где бьют теплые источники. Большой простор для бальнеологии и вообще курортного дела, туризма и спорта. Особенно для горных лыж, ибо на многих горах снег лежит и летом. Но это дело будущего, когда население империи станет мобильнее, обрастет жирком и возжаждет впечатлений от перемены мест. Пока же девять из десяти человек по доброй воле ареала своего обитания никогда не покидают. Не принято как-то. Где родился, там и сгодился.
В предгорьях погода ведет себя по-разному, но в основном зима тут мягкая, сиротская. Холода редки. Так – легкий морозец, который благодатно сковывает осеннюю грязь до весны.
А вот в степи, которая начинается сразу от предгорий и тянется до большой реки Данубий, год на год не приходится. Бывает, что суровые метели сопровождаются не менее суровыми морозами и перемежаются обильными снегопадами. Но даже когда на севере империи стояли аномальные холода и термометр опускался ниже тридцати пяти градусов, в предгорьях было минус десять-двенадцать от силы, словно никогда не замерзающий Данубий положил предел холодному дыханию Севера.
После огемских холодов, да и привычных для меня погод центрального района России, рецкая зима воспринималась мною больше как баловство. Ни разу шинель на полушубок не сменил.
Но прошла она вся в трудах и разъездах.
Отпуск называется.
Ага… для поправки здоровья. Где тут смайлик поставить?
Дома не каждую неделю удавалось побыть, хотя он рукой подать – в шестидесяти километрах.
Жил в салон-вагоне. Бухгалтерия рядом – в почтовом, при сейфе. И охрана при нас. С пулеметами. А то как же. На каждого вольного на стройке приходится по десять военнопленных. Не уголовники какие, но все же… лагерные сидельцы.
Моторный завод Болинтера на втором разъезде от Втуца (который авансом получил гордое название «город Калуга-на-Вартаве») уверенно поднимал стены цехов под крышу, и избыток рабочей силы перекинули на строительство сухого дока и водопровода.
Между цехами уже монтировали заранее заказанную на «Рецких дорожных машинах» большую паровую машину с двойной системой питания (и жидким, и твердым топливом). Паровик будет со своего вала ремнями передавать вращательный момент всем станкам в двух цехах разом.
Увеличился парк строительных и дорожных машин. Между заводом, портом и доком они расчищали площадку под будущую нефтебазу. В подобном железном баке товарищ Сухов с гаремом и пулеметом прятался. На вырост строим, в расчете на снабжение нефтью по железной дороге в перспективе, как сырой, так и керосином. Баржи и пароходы по реке у нас также на нефтяных движках Болинтера ходить будут. Пока на сырой нефти…
Нефтяная отрасль здесь настоятельно модернизации требует. Крекинга и рынка сбыта для ее фракций, помимо светильного керосина. А то нехозяйственно как-то получается.
Но на всякий случай выделили место под угольные склады не только на железной дороге, но и на реке – все равно подвоз угля выгоднее по воде с Данубия из Теванкульского разреза. Он там дешевый, так как добывается открытым способом, а не в шахтах. Да и качество его приемлемое. Нефть – дело будущего, а пока всем прогрессом в империи уголь рулит. И не только в империи…
Залили бетонные фундаменты под завод керогазов, масляных ламп, карбидных фонарей и каретных фар, металлической посуды, столовых приборов и прочей бытовой мелочи для самой широкой публики. «Кобчик-хозбыт». Со временем планирую наладить в нем же эмалировку простого железа, чтобы и медь экономить, и продукт удешевить. И назло врагам здесь же буду делать самовары – промышленной штамповкой. Есть такая лазейка в лицензионном договоре, что могу я их делать, но только сам. Ну а коли завод на сто процентов мой – то, значит, это я делаю сам. Мои зубробизоны от юстиции все обосновали предельно четко. Но пока работает только один цех ширпотреба, что заточен под ручные гранаты – фронт их с каждым днем требует все больше и больше. Распробовали. Понравилось.
Расчищались в городе площадки под будущие вокзалы – речной и железнодорожный. Вбивались колышки. Утверждались проекты.
Отсыпались насыпи заводских веток железной дороги. С Теванкуля привезли баржу креозота в бочках, и пленные активно изготавливали шпалы и укладывали их. Пока что в штабеля вдоль этих насыпей. Лесопилка работала не только световой день, но и всю ночь под ацетиленовыми прожекторами. Рельсы привезут из центральных областей империи. Вопрос – когда? А пока как всегда… «Кирпич бар – раствор йок, раствор бар – кирпич йок». Если генштабу приспичило где-то новую рокаду поставить, то весь гражданский сектор встает. На всех рельсов не хватает.
Тяжести пока гоняем временными конными декавильками на деревянных рельсах платформами с деревянными катками. А что делать? Планирую потом, когда стройка закончится, по тем же путям узкоколейки пустить нормальную конку. Для людей.
Расширился поселок железнодорожников при разъезде. Я своим переселенцам из Огемии, которые влились в мою транспортную компанию, выдал ипотечные кредиты под частную застройку. К весне они освободят мне первый барак под штаб строительства. Хватит ему в вагонах мыкаться.
Кстати, это была первая публичная акция нового банка, на который я замкнул все финансовые потоки своих предприятий. «Бадон-банк». Даже не банк, а так… банчок. Кассово-расчетный центр скорее, потому как чисто банковской деятельностью – аккумуляцией денег населения и выдачей кредитов ему же – мы пока не заморачивались. Просто все расчеты так идут быстрее, и не надо сторонним финансистам платить проценты за переводы. Свой персонал обходился куда дешевле даже при солидных зарплатах.
Председателя правления в этот банк выделил из своих проверенных кадров герцог Ремидий, а главным ревизором я поставил туда Альту, хоть это и вызвало шок в местных деловых кругах. Как же: бабу – и в святая святых бизнеса! Но у нее не забалуешь – мало того что специалист она хороший, так еще мать наследника герцогского трона. Впрочем, довольно быстро убедившись в ее деловых способностях и бульдожьей хватке, местные финансисты смирились и даже стали ей заказывать независимый аудит.
Активно возводились в Калуге временные бараки для строителей и будущих заводских рабочих. Я прекрасно понимал, что нет ничего более постоянного, чем временное, но жилье здесь требовалось еще вчера, и строить благоустроенные рабочие слободки не было лишних ресурсов. Людских в первую очередь. Под такие поселки заранее выделили только землю, которую в будущем будем раздавать рабочим под жилую застройку и сады с огородами. Хочешь – сам строй, хочешь – ипотеку бери. Если дом типовой от строительной конторы нашего же концерна, изготавливающего сборные срубы из бруса в Будвице, – то существенная скидка. Собственноручно построенный дом привязывает к рабочему месту крепче всего. А с ипотеки будем списывать по пять процентов за каждого ребенка в семье. Это же наши будущие рабочие.
Между заводами и поселками насадим широкие лесополосы вдоль дорог. Здесь вырастет город-сад, такой, каких в империи еще никогда не было. А пока только тонкие прутики саженцев, грязь, строительный мусор и раздолбанные грунтовки, как всегда на стройке.
Но я вижу этот город.
Я вижу этот сад.
«Не каждый мог так щедро жить – на память людям города дарить».
А в том, что вражеские пленные вместо разрушения нашей земли обустраивают ее, я видел высшую справедливость.
К концу февраля наконец-то удалось организовать четкое управление строительством и городским хозяйством. Даже полиция сама собой произросла. И на мне остался только контроль над руководящими кадрами и исполнением генерального плана города.
А ведь умудрялся я не только находить время для оформления заявок на патенты, но и трактор за это время сконструировал – кульман в салоне стоял. И таблицу Менделеева довел до публикации.
На что у меня действительно не хватало времени, так это на семью.

Таблицу элементов я все же сделать успел до того, как на меня навалились новые заботы по военно-промышленному комплексу. Может, она вышла и не такая стройная, как у самого Дмитрия Ивановича (но на то он и гений, а я всего лишь жалкий плагиатор), но по ней уже зримо прослеживалась корреляция атомного веса элементов с периодами изменения их свойств.
Чтобы опять не нарываться в прессе на козни многочисленных моих недоброжелателей, я не стал делать об этом доклад в империи, а опубликовал короткую статью за границей, в соседнем Швице. В серьезном журнале «Химия гор». Просто взял и послал рукопись по почте. На деревню дедушке, основываясь только на репутации швицкой честности.
В отличие от Реции, в Швице предгорий и равнин не было, только долины, но геология и химия были там развиты традиционно из-за особенностей экспорта этой горной республики.
Называлась моя вымученная работа: «О соотношении свойств химических элементов и их атомного веса».
Опубликовали статью неожиданно быстро, в ближайшем же номере, с восторженными комментариями остепененных швицких химиков.
По почте же мне прислали обратно несколько экземпляров журнала.
А вот с гонораром кинули. Наука тут храм, а не торжище…
Швицкий горный институт бесплатно разослал журнал с моей статьей всем ведущим химикам мира. Пиарщики доморощенные. Они на мне решили поднять рейтинг своего издания в мировой научной табели о рангах. До того журнал «Химия гор» не входил в мировой научный мейнстрим из-за предельной зацикленности содержания только на собственных местечковых проблемах.
Газеты заметили демарш швицких химиков и привычно дали рецензию о том, что «Кровавый Кобчик», известный ранее изобретениями разнообразных бытовых поделок, таки открыл новый фундаментальный закон мироздания. Подано все это было как курьез, типа «что хорошего может быть из Реции?».
Авторские экземпляры я раздал своим химикам, один сдал в библиотеку Политехнического общества и еще один отослал на экспертизу в Будвиц к Помахасу – все же он доктор химии и признанный научный авторитет. Завязалась активная переписка.
Статью перепечатали в «Трудах Будвицкого политехнического института». Все же я их почетный доктор. И в имперской научной прессе завязалась суровая дискуссия, которая из-за невозможности опровергнуть сам менделеевский принцип быстро скатилась к обвинению меня в отсутствии патриотизма, раз я публикую такие эпохальные вещи за границей. Жалует царь, да не жалует псарь… Всегда найдут, за что укусить. Было бы желание.
Обиду научного сообщества империи можно понять. До войны вся мировая наука здесь делилась поровну на имперскую и всю остальную. Разве что островитяне слегка опережали в практических инженерных разработках, связанных с морем и железной дорогой.
Вот чего я совсем не ожидал, так этого того, что в хор голосов, укоряющих меня в недостаточной любви к родине и невосторженный образ мыслей, включится даже Ремидий. На что герцог немедленно получил мой резонный ответ:
– Ваша светлость, в самой Реции никакой научной периодики пока нет, кроме редких альманахов Политехнического общества. А швицы вроде как нам дальние родственники, и язык у нас практически один. Не имперцам же делать такие подарки. При публикации такой сенсации в столице империи о Реции никто и не вспомнит, говорить будут только про империю. И вся слава опять пройдет мимо наших гор.
– Ну разве что все это в таком разрезе понимать… – пожал плечами герцог после некоторого раздумья. – Тогда тебе придется делать еще один доклад в нашем обществе.
И при этом он лукаво мне подмигнул, разглаживая усы.
Я не стал отказываться. Перцу, официально признанному за границей, делать доклады намного проще, ибо «нет пророка в своем отечестве…».
Следующую статью «Опыт системы элементов, основанный на их атомном весе и химическом сходстве» с готовой таблицей я уже сам разослал веером по всем серьезным научным изданиям, даже во вражеских странах (им с оказией через редакцию швицкого журнала).
Причем не вышло у меня, как я надеялся, простого плагиата с Менделеева. Но, зная принцип, уже легче было тасовать карточки с элементами на столе в подобие менделеевской таблицы. При этом я не стал заходить за то количество элементов, которое было открыто на то время в этом мире. Шестьдесят четыре так шестьдесят четыре. Открытием считалось объединение элементов в группы по атомному весу, когда свойства элементов изменяются не постепенно, а скачкообразно и имеют химическое сходство в периоде, что в принципе и отличает металлы от неметаллов. В отличие от их природного агрегатного состояния – жидкого, твердого и газообразного, в котором могли пребывать и те и другие.
Но важнее всего было то, что в таблице логично остались пустые клетки, которые, как я заявил на докладе, заполнят те, «кто идет за мной». Эти клетки не могут быть пустыми в принципе. Многие сомневались в моих словах, не веря в мою убежденность. А я так просто знал, что так оно и есть. Очень меня удивляло то, что в местных научных кругах многое принималось на веру. Оттого и приходилось постоянно доказывать правоту опыта. Возможно, именно от такого отношения к научным новшествам и родился обычай диссертации защищать. Но все равно вера в умозрительные постулаты пока рулила.
Вражеская пресса ожидаемо подняла хай, что не может дикий горец с кровожадными наклонностями быть столь выдающимся ученым. Как ни крути, а у союзников от моей публикации пострадала репутация. Если империя может себе позволить тратиться на чистую науку во время даже не войны, а мировой бойни, то, знать, высок ее потенциал. А все, что возвышает нас, – унижает врага.
Республиканцы так вообще обвиняли меня в плагиате работы их химика Бенрейтера. Конкретно – статьи «Закон триад», которую он опубликовал в еще королевском городе Лютеце за полвека до наших дней, накануне их буржуазной революции. Но Бенрейтер объединял элементы совсем по другим параметрам, где атомный вес был второстепенным, вскользь упоминаемым признаком. Так что…
Имперская пресса сначала охотно подпела «вражеским голосам», исходя страстью «законно» меня покусать, но быстро угомонилась от хорошего пинка из императорского дворца и стала огрызаться, отстаивая приоритет Реции, соответственно мой и самой империи. Все же император у нас далеко не дурак.
Мне осталось только рассказывать журналистам, в одночасье ставшим ко мне доброжелательными, о долгих вечерних пасьянсах с карточками элементов в течение полугода и о том, как окончательную их конфигурацию я увидел во сне. Что и разошлось легендой по всему миру. Зачем плодить сущности, если старые хорошо работают? Пусть даже они и из другого мира.
Швицкий горный институт заочно присвоил мне степень доктора химии без защиты диссертации, опередив имперскую научную общественность, которая от досады только крякнула. И чтобы не остаться на обочине праздника, выбрали меня членом-корреспондентом Имперской академии наук по отделению естествознания.
Из изгоя я в одночасье превратился для аристократии в модную персону. Меня наперебой приглашали во всякие салоны в качестве экзотической зверушки для развлечения гостей. И очень обижались, когда я такие предложения не принимал. Некогда мне ездить по миру со светскими визитами. Война идет. Родина в опасности. Меня все вьючат и вьючат по линии военно-промышленного комплекса, невзирая на мою официальную контуженность на всю голову.
Для разбора почты пришлось нанять отдельного секретаря. Однажды я получил письмо без обратного адреса, присланное в рецкое Политехническое общество. В конверте была короткая записка без подписи на дорогой плотной бумаге. «Я не ошиблась в тебе, мой герой». И все. Даже подпись отсутствовала. От письма нежно пахло свежестью дорогих цветочных духов. Но мне вдруг резко вспомнился запах карболки в санитарном поезде… и гинекологическое кресло в соседстве с ножной бормашиной на ременном приводе.

Дома была идиллия. Жена, выросшая на хуторе без подруг и сестер, заполучив старшую подругу в лице умной ясырки, души в ней не чаяла. Так что меня намного меньше теперь пилили за отлучки из дома. Им вдвоем жилось нескучно. Это был плюс. Зато в бытовых конфликтах они выступали против меня единым фронтом. Не скандалами, конечно, у горцев такого не водится, но мягко и неуклонно так давили со всех сторон. А это минус.
Даже Зверзза – официального моего домоправителя они давно под себя подмяли и даже по случаю женили на няньке моего сына, чему эта дурёха была страшно рада. Как-то не находилось ей до того ухажеров среди моей охраны и слуг.
Я не узнавал строгого унтера, которого побаивался весь наш стройбат. А там, как известно, служат такие звери, которым даже оружия не дают. Но этот женский фронт и его доконал.
Зверзз… Он даже как-то обратно на стройку у меня попросился, и, возможно, так и срослось бы, если бы его не подвело здоровье. Расплющенная нога у него неожиданно стала гнить, и пришлось ее ампутировать в военном госпитале Втуца.
– Ваша милость, – как-то пожаловался он мне, когда я навещал его в госпитальной палате. – Знали бы вы, как мне надоели эти костыли. У меня под мышками уже мозоли образовались.
Я подсуетился и за приличные деньги выписал на дом лучшего протезиста в империи. И теперь Зверзз хромал на аккуратном шарнирном протезе в ботинке, скрывая ремни на голени щегольскими кожаными крагами. И казалось, что он даже с женитьбой на некрасивой девице смирился. Особенно когда я заявил, что раз девушка-сирота находится под моей опекой, то сам фельдфебель теперь входит в мою семью на правах родственника.
Ну и приданое мы с Эликой составили ей приличное, как бедной родственнице. Возможно, размер этого приданого и примирил Зверзза с невзрачной внешностью жены. Но приблудных своих помогальников он по-прежнему любил как сыновей. А те у нас росли как на дрожжах, исполняя роль прислуги за все. Кто голодал, тот ценит хорошее место.
Оба парня быстро научились болтать по-рецки и даже писать пробовали, обучаясь у моих охранников. Они уже заявили, что в армию пойдут добровольцами, и только в горные егеря. Иной раз они мне напоминали меня самого тем, что старались быть большими рециями, чем сами реции.
Иногда я кого-нибудь из них брал с собой в Калугу в качестве ординарцев. Приучал к делам. А более всего заставлял их все свободное время зубрить учебники за среднюю школу, наутро проверяя уроки. О том, что они будут сдавать экзамены экстерном за восьмилетку, я уже договорился. Цена вопроса – новые парты на всю школу, которые мне аккуратно сваяли пленные из досок по чертежам от директора гимназии. Зверзз этому был только рад и периодически лупил парней ремнем, заметив малейшее нерадение в учебе.
Сын Митя перестал гулить и сказал свое первое слово. «Дай!» В ответ на это пришлось философски констатировать, что между мной и моим сыном лежит глубокая социальная пропасть. Я сын крестьянина, а он сын фабриканта и камергера.
Супружеский долг исполняла ясырка, так как жена вся целиком ушла в свою беременность и, как показалось мне, была даже рада тому, что у нее есть для меня заместительница. Любить меня Элика не перестала, но любовь ее стала какой-то другой. Благодарной, что ли…
Я же часто прикладывал ухо к ее растущему животу, поглаживал его и слушал, как там развивается плод, который мы все, чтобы не расстраивать Элику, называли «дочкой».
Зато Альта в койке отрывалась за двоих.
Если это не семейное счастье, то я не знаю другого…

Единственно, что омрачало жизнь, так это то, что после «периодической таблицы Кобчика» от меня все чего-то ждали такого этакого… Эпохального. Не просто ждали, а открыто требовали. И это меня здорово напрягало.
Пришлось потратиться и «открыть» йод.
Водоросли мне доставили по зимней дороге из Риеста по личному указанию графа Риестфорта. Ага… А куда чиновникам было деться, если бланк и печать настоящие, даже подпись. И все соответствующие приписки от Дворца в наличии. Но за срочную доставку через зимние перевалы вьючным караваном пришлось заплатить самому. Немало.
Дальше было дело техники и химии. Точнее, моих химиков на зарплате. Я только отдал им водоросли и, обрисовав задачу, уехал на стройку в Калугу. И они уже сами почти месяц колупались – жгли водоросли по-разному, выпаривали, осаждали… и нашли-таки способ выделить из золы сначала йодный раствор, а из раствора уже сами кристаллы йода.
Потом новый химический элемент представили публике на докладе в Политехническом обществе. И торжественно под аплодисменты ученых я заполнил пустую клеточку в «моей» таблице. Нашли, что слово «йод» по-рецки звучит несколько неприлично, и гордо назвали новый химический элемент «рецинием». Я согласился.
Часть кристаллов йода отправили на независимую экспертизу в Имперскую академию наук. И та подтвердила, что это не сложное вещество, а таки действительно новый химический элемент.
Это был оглушительный успех в научном мире, который как-то прошел мимо военных. Те его не заметили совсем. Ни наши, ни вражеские.
Одним из соавторов открытия йода я поставил Тима Йёссена, который был основными «руками» этого эксперимента. На радостях, получив официальную квалификацию «лаборанта химии» с соответствующим окладом жалованья, парень отказался в этот год поступать в Будвицкий политех, а поехал с другим моим соавтором – химиком Хотеком – ставить в Риесте завод по изготовлению йода из водорослей. Поближе к сырьевой базе.
Потому что как только врачи из военного госпиталя распробовали, что это такое – спиртовая настойка йода (настойка рециния или «рецкий бальзам», если по-местному), так сразу хором заорали: «Дай! Быстрее. И побольше!» И мальчишка загорелся подвижничеством. Я не возражал – войдет парень в историю науки, а доучится потом. Именную Бадонскую стипендию он может получить от меня в любой момент по собственному желанию.
Герцог Ремидий не растерялся и ничтоже сумняшеся объявил производство йода (рециния) государственной монополией Реции, а способ его производства – государственной тайной герцогства. А мы трое получили на руки авторское свидетельство о приоритете. И приличную премию от герцога. Патент перешел в собственность герцогства. Все причастные дали подписку о неразглашении на сторону технологического процесса.
Выдал герцог моим химикам на руки самые грозные бумаги для местного начальства с открытым финансированием строительства нового завода в Риесте. Одновременно рядом должны были поставить спиртовой заводик, и выход готовой продукции планировался уже в виде спиртового раствора, готового к медицинскому применению.
Собственником предприятия на сто процентов становилось герцогство. Вся прибыль шла в бюджет.
Хотека назначили на новое производство управляющим инженером.
Когда мне герцог об этом сообщил, я только крякнул от неудовольствия, но возражать не стал – против лома нет приема. Слишком я зависел от герцога финансово и организационно по другим своим предприятиям. И если уж совсем по гамбургскому счету, то я и так с помощью Ремидия нехило приподнялся. Реальный миллионер уже, если золотом считать. И вряд ли я всего этого добился бы без его протекции и поддержки, в том числе и денежной. Только внес в герцогские планы разумные коррективы.
Во-первых, объявить йод, то есть рециний, «для города и мира» нашим горным природным ископаемым. Место «добычи» засекретить. Пусть кому надо ищут до посинения – горы у нас большие.
Во-вторых, само производство «рецкого бальзама» замаскировать под мануфактуру матрасов из сушеных водорослей. А промысел йода замаскировать под сжигание «некондиционных» водорослей, типа ликвидация отходов производства. Таким образом, хорошо мотивируется сбор водорослей, к которому необходимо широко привлечь прибрежных жителей. Как и к пошиву самих матрасов. А готовые матрасы направлять хотя бы в военные госпиталя по Реции и на ту же военно-морскую базу в Риесте. Частью можно выставить в открытую продажу.
В-третьих, зачем возить тяжести через горы? А именно сам спиртовой раствор йода? Бодяжить йод со спиртом можно в любом месте, в той же Калуге. А через горы возить только сам кристаллический йод. Он легче при одинаковом объеме тары и больше его влезет в емкость.
В-четвертых, бодяжить «рецкий бальзам» прямо на спиртовом заводе только в отдельном цеху. Там же и фасовать. Завод по выделке медицинского спирта устроить в той же Калуге. Место, где его приткнуть, есть. И логистика там проще.
В-пятых, фасовочную тару изготавливать на «Рецком стекле». А для перевозки кристаллов йода через горы устроить филиал «Рецкого стекла» в Риесте. Делать на нем большие бутыли темного стекла литров на шестнадцать-двадцать, так как не знаю я, как себя кристаллический йод поведет под прямыми солнечными лучами. И те же матрасы можно использовать как амортизирующие прокладки в дороге. Часть бутылей продавать на месте под жидкие грузы, кислоты в первую очередь.
Подумав, Ремидий со мной согласился.
Так что кроме государственной премии, которую мы честно поделили на троих, с производства йода заработать мне ничего не удалось.
А так мечталось…
Премия от герцога даже мои затраты на доставку водорослей через зимние горы не окупила.
Наука тут храм, а не торжище. А любой храм требует жертвоприношений.
В качестве утешения герцог «повелеть соизволил» произвести меня в «коммерции советники» с правом обращения «ваше превосходительство».

2

Редкое мое гостевание в собственном доме прервал посыльный с завода «Гочкиз».
– Ваша милость, там какие-то люди из столицы империи к нам на завод рвутся. Во главе с целым генералом. – Курьер имел вид нарочито запыхавшийся, хотя доставили его к нам на «гору» в пролетке.
Черт дери местную телефонную компанию, которая все никак не может окучить наш берег реки.
– И?.. – поднял я правую бровь.
– Охрана их не пускает. Согласно вашей инструкции, – выдохнул курьер.
– Сколько их?
– Пятеро.
– Все военные?
– Нет, ваша милость. Только генерал. Остальные штатские. Скандалят, но на пулемет не лезут.
– Какой пулемет? – удивился я.
– У охраны в руках.
– Так… – прикинул я ситуацию к носу. – Бери шарабан. И вези их всех сюда ко мне. С извинениями, что я себя не очень хорошо чувствую, чтобы приехать на завод. И приглашаю к себе.
Накрутил кухарку на легкие закуски и хорошее вино. Альте и Зверззу наказал приготовить холл к саммиту.
Сам поверх штатских брюк и тонкого свитера накинул шикарный тканый, с золотой ниткой халат из Южной Мидетеррании – подарок жены к Новому году, опоясавшись витым шелковым шнуром с кистями. Фиг вам, а не парадный прикид. Болею я. И в любой момент на этом основании могу дезавуировать любые договоренности под давлением.
Осмотрел, как собирают и оформляют переговорный стол в холле. Нашел, что чего-то тут точно не хватает…
Прошел в кабинет и по-быстрому выклеил пирамидку из ватмана. На каждой ее грани написал плакатным пером чертежным шрифтом: «Спасибо, что вы здесь не курите». Красной тушью. И поставил ее в центр стола.
Вот так-то вот…
Препод один как-то рассказал на лекции в качестве оживляжа, что курящий человек теряет концентрацию внимания после пятнадцати, максимум двадцати минут переговоров. Если не закурит, то теряет ее и дальше. Кроме того, у него появляется желание свернуть переговоры как есть и выйти покурить. У кого сильнее, у кого слабее. Но у всех. В итоге курильщики часто соглашаются на условия, на которые бы не согласились, если бы курили.
К тому же если прибудут они с какой-либо «домашней заготовкой», то такое объявление явно собьет их с мысли. Хоть на время. И даст мне возможность перехватить инициативу.
Подождем. Будет день – будет пища. Нечего раньше времени икру метать.
Через час холл приобрел вид переговорной комнаты солидного московского офиса. Ну так… в приближении.
Раздаточное окно на кухню задрапировали плотным сукном под цвет оконных штор и гардин на двери моего кабинета.
Серебряный чайно-кофейный сервиз из трофеев надраили до блеска.
Кофе, чай, вино готовы к подаче по первому требованию.
Белая горничная на стрёме в кружевном переднике и с наколкой в волосах, готова к услужению.
Только Альта осталась в вышитом национальном платье горянки. Хотя для понимающего глаза ее платье стоит больше самого дорогого прикида из модных бутиков Гоблинца.
Жену я попросил воздержаться от этой компании, потому как не в ее положении нервничать.
На столе перед каждым посадочным местом положили блокнот для записей и карандаш. Карандаши заказные цанговые из латуни с логотипом «Гочкиза». Мелкосерийное производство для представительских целей. Пускать их в широкую продажу пока что посчитали нерентабельным.
Генерал оказался мне знаком – сам князь Барч Урагфорт собственной персоной. Начальник Главного артиллерийского управления Имперского генерального штаба. Генерал-лейтенант артиллерии.
Давно не виделись. Больше полугода. Не скажу, что наше свидание на полигоне у Многана было для меня приятным, но за это время много воды утекло. Прилепил себе на морду американскую улыбку и со всей доброжелательностью сказал гостям:
– Ваше превосходительство, я счастлив принимать вас у себя дома, – чуть склонил я голову. И тут же шикнул на горничных: – Примите у господ шинели.
Четверо штатских, прибывшие с Барчем, мне никогда еще не встречались. Но, думаю, генерал их не зря с собой притащил на наш завод.
– Проходите, господа, присаживайтесь. Чай? Кофе? Подогретого вина со специями?
Все разом попросили с морозца подогретого вина, и я приказал приготовить глинтвейн. В принципе все и так готово было – осталось только подогреть.
Когда все расселись, я раздал им свои визитные карточки для гражданского обихода, где отсутствовали мои военные чины:

САВВА КОБЧИК, барон Бадонверт, 
имперский рыцарь, 
камергер его светлости Ремидия, герцога Реции, 
коммерции советник и президент концерна «Гочкиз» 

По виду генерала, по тому, как он вертел в руках мою визитку, я понял, что тот не знал, что я камергер и воспитатель молодого графа. Чувствовалось, что мое камергерство его несколько обескуражило.
Сам я сел во главе стола напротив генерала. Дождался, когда горничная принесет всем глинтвейн, и спросил:
– Итак, господа, что привело столь блистательное столичное общество в наши скромные предгорья?
– Инспекция военных предприятий… – слегка запнулся генерал и через некоторую паузу добавил: – Дорогой барон. В том числе и ваших. Позвольте мне представить вам моих спутников.
И после моего благосклонного кивка стал называть их, а те, приподнявшись со стула, кивать мне.
– Барон Бойсфорт и мастер Каноп, аудиторы Имперского министерства финансов. Мастер Кнопик, инженер-сметчик. Барон Карушверт, асессор Имперского министерства промышленности.
– Инспекция? – переспросил я, когда церемония представлений закончилась.
– Именно так. Инспекция того, как тратятся деньги, выделяемые частным фабрикантам из имперской казны на военные нужды, – подтвердил князь.
– А при чем тут мы? – поднял я правую бровь.
– Фирма «Гочкиз» получила от империи большие преференции и субсидии на программу выпуска пулеметов системы «Гоч-Лозе». Вы же не будете этого отрицать?
– Не буду.
– Вот мы и проверим, как эти деньги расходуются.
– А при чем здесь завод во Втуце? Я не понял. Программа «Гоч-Лозе» осуществляется на заводе в Будвице.
– Но завод во Втуце, насколько я помню, филиал завода в Будвице, – парировал князь.
– У вас устарелые сведения, генерал. С того момента, как только завод во Втуце стал работать по заказам казны Рецкой марки, нам пришлось провести по требованию его светлости реорганизацию, и теперь завод во Втуце имеет форму дочернего предприятия концерна и автономного юридического лица, самостоятельного в своей хозяйственной деятельности и не отвечающего по обязательствам завода в Будвице. Так что как минимум за этот стол требуется пригласить казначея герцога. До начала любых переговоров. Так как рецкий завод работает по заказу герцогства и обеспечивает пулеметами рецкие горные бригады. Мы здесь ни медяка не истратили имперских субсидий.
Да… Рейдерский наскок у имперских деятелей явно не проработан. На шарап работают в надежде, что провинциальный фабрикант сразу сдуется от самого лицезрения больших персон. А тут облом… суровая охрана с ручными пулеметами и я, которого вроде здесь быть не должно… Я же на фронте дирижабли ломаю. Контуженный валяюсь после катастрофы, окруженный медицинскими светилами.
– Так что, господа уважаемые аудиторы, – продолжил я, – сначала вы должны утрясти этот вопрос во Дворце. Допущены вы к нашей бухгалтерии будете только после приказа из Дворца и только по субсидиарным деньгам герцогства. Все остальное, простите, тайна частной собственности. С аудиторами мне все понятно, генерал. Но что здесь делают инженеры?
Князь в очередной раз поморщился от моего обращения «генерал», но ведь он и сам не титулует меня «его превосходительством» как камергера. Так что терпи.
– Они должны дать заключение о возможности расширения производства и возможностях его удешевления.
– Вот как? – удивился я. – А может, им еще и «ключик дать от квартиры, где деньги лежат»? Тем более, насколько я помню, станковые пулеметы «Гочкиз», которые здесь производятся, так и не поставлены вашим ГАУ на вооружение имперской армии. А от герцогских войск к нам претензий и рекламаций не поступало.
Сделал длинную паузу и добавил:
– Простите, генерал, но нахождение посторонних инженеров в столь щепетильной комиссии на секретном предприятии я могу рассматривать только как промышленный шпионаж.
– Что вы себе позволяете, мальчишка! – взвился инженер-сметчик, вскакивая со стула.
– Вы дворянин? – спросил я его спокойным тоном.
– Нет, – брызнул он на меня разъяренным взглядом и заявил гордо: – Я имперский гражданин.
– Тогда рекомендую вам безотлагательно покинуть мой дом – дом имперского рыцаря, пока вас из него не выкинули, как пьяного невежу из трактира, в ближайшую лужу. Вон!
– Барон, мне кажется, вы погорячились, – произнес князь примирительным тоном.
– Ваше сиятельство, вы в своем доме позволяете так себя вести незнакомым людям по отношению к вам?
Князь недовольно крякнул, но промолчал.
– Вот то-то же, – произнес я и повернулся к инженеру, который все это время стоял и смотрел на князя, видимо ожидая от того команды. – Вы еще здесь? Вам, наверное, неизвестно, что полагается в этих горах гостю за оскорбление хозяина дома?
Повернулся к двери во внутренние покои и крикнул:
– Зверзз!
Тот моментально высунул голову в приоткрытую дверь с вопросом в глазах.
– Прикажи своим мальчикам со всей обходительностью вывести этого гостя за пределы моих владений, – и показал на инженера, чтобы не попутали гостей ненароком.
Мальчики появились сразу же. За прошедшие полгода они здорово вытянулись и раздались в плечах на хорошей кормежке и свежем воздухе.
Один подошел к вешалке, где возникшая из ниоткуда горничная подала ему пальто, шляпу и трость инженера. А второй, с полупоклоном вежливо показав рукой, направил гостя.
– Ваша милость, выход у нас вон там.
Взбешенный инженер, видя уставленный в столешницу взгляд генерала, который даже не собирался приходить ему на помощь, гордо вскинув голову, прошел к входной двери, не говоря больше ни слова. Мальчишки Зверзза помогли ему надеть пальто, подали ложку для галош и шляпу. Открыли дверь и вышли вместе с ним наружу, не отдавая пока ему трость.
Князь Урагфорт сидел, плотно сжав губы и спрятав кулаки под столешницу.
– Ну не вызывать же мне его на дуэль, ваше сиятельство? – заявил я оправдательным тоном. – Слишком много чести для него будет.
Князь кивнул, соглашаясь. Все-таки сильная это штука – аристократическая солидарность.
– А вы как считаете, ваша милость? – обернулся я к асессору.
– Вы в своем праве, барон, – буркнул тот нейтрально.
Вошли Зверззовы пацанчики и доложились:
– Ваша милость, ваше приказание выполнено. Гость-невежа препровожден за пределы вашей земли.
Я их отпустил мановением руки, и старший из Зверззовых помогальников, проходя мимо стола, мне озорно подмигнул.
Ох как бы не перестарались они на общинной земле. Впрочем, на нашей мостовой если и есть лужи, то мелкие. Хорошо в свое время брусчатку уложили.
Когда мои «казачки» выходили из холла в покои, между их ног ловко протырился пятилетний граф Риестфорт, размахивая деревянной сабелькой с криком:
– Кто обижает моего верного слугу – тому жить надоело! – и грозно махнул крест-накрест своим оружием.
– Ваше сиятельство, – принял я строгий вид воспитателя. – Почему вы в такое время не в постели? Вам предписан в середине дня тихий час.
– Но, Савва, сам бы попробовал спать днем… – возмутился малолетний нарушитель режима, опершись на свое деревянное оружие.
– Все в детстве спали днем, – соврал я.
– А когда мы жили в поместье, то нас никто не заставлял спать днем. Даже отец.
С поклоном вошла строгая Альта, взяла своего сына поперек туловища и унесла с извинениями.
А тот все кричал, размахивая саблей за ее спиной:
– Все равно я спать днем не буду!
Явление мальчишки разрядило накаленную атмосферу. На лицах присутствующих появились улыбки.
– Это разве не ваш сын? – спросил князь.
– Нет, ваше сиятельство, это младший сын покойного графа Битомара, граф Риестфорт. Я всего лишь его воспитатель. Мой сын только-только ножками пошел.
– Простите… ваша милость, – несколько спотыкаясь в словах, произнес старший по возрасту аудитор. – Вы тот самый Кобчик, который устроил осенью кровавую тризну по графу Битомару на фронте?
– Не буду отрицать очевидного, – ответил я.
– То, что у Битомара оказались сыновья, стало большой неожиданностью для императорского двора, – сообщил зачем-то князь. – Непонятно только, зачем он их прятал от света?
– Может быть, он не хотел для них своей участи, – предположил я. – Вы, наверное, также не в курсе, что Битомар серьезно увлекался химией, а его заставляли служить в кавалерии.
– Такое трудно понять и еще труднее в такое поверить, – заметил асессор.
– Вы правы, барон, – кивнул я ему. – Но химия… Это такая наука, которая мало кого оставляет равнодушным, стоит к ней лишь прикоснуться. За ней наше будущее. И хорошее, и плохое.
Возникла пауза, про которую на моей родине говорят – «милиционер родился».
– Чай? Кофе? Чего-нибудь покрепче? – спросил я, чтобы разрядить обстановку.
– Мне лучше водки, – попросил генерал.
– Мне тоже, – поддакнул асессор.
Аудиторы от всего отказались.
– Тогда, господа аудиторы, – внес я предложение, подкупающее своей новизной, – сейчас будет подана коляска, которая вас отвезет во дворец к казначею герцога. Вы успеете еще его там застать. Если герцог соблаговолит, то я буду рад принять вас у себя на заводе. Но без приказа Ремидия… Извините, не властен. Военная тайна.
После ухода аудиторов нам подали можжевеловку из посылки Эллпе и соления, оставшиеся еще от гостинцев жены Гоча. Нарезку из копченой гусиной грудки. Сыр. Маринованную горную зелень.
Генерал выложил на стол свой портсигар, но я молчаливо показал глазами на пирамидку.
– Барон, где это видано, чтобы выпить и при этом не закурить? – рассерженным тоном выговорил мне князь.
– В моем доме, князь, – ответил я ему. – Все тут курят только на хозяйственном дворе. Сам я не курю, а моя беременная жена даже запаха табачного не переносит. Увы… Прошу простить. Итак, раз мы остались в тесной компании без балласта и лишились танцев с бубнами, то прошу вас озвучить, что именно желает правительство империи от скромного фабриканта?
– Ручные пулеметы.
– Они и так производятся на заводе в Будвице.
– Мало. Мало. Нужно намного больше, – убеждал меня начальник ГАУ.
– Для обычной пехоты они не очень уж и нужны, – возразил я, – так показала боевая практика Восточного фронта. А вот штурмовые роты, кавалерия и горные части без них обойтись не могут. Что сильно сокращает их применение, особенно в окопной войне. И если вам мало пулеметов, то примите наконец на вооружение станковые пулеметы «Гочкиза» – они вдвое легче пулеметов «Лозе», что немаловажно тактически.
– Примем. Этот вопрос сейчас снова на рассмотрении комиссии ГАУ, – заверил меня генерал.
«Врет, наверное, – подумал я. – Только сейчас придумал про комиссию».
– Вопрос стоит в другой позиции, – вклинился асессор. – Насколько возможно расширение производства пулеметов здесь, во Втуце?
– Если и есть некоторая возможность расширения производства, то очень небольшая. Проблема как с территорией – все же центр города, так и со станками. Но главный вопрос у нас в нехватке квалифицированных кадров. Система заводского обучения, конечно, у нас налажена, но… толковый станочник – это не столько образование, сколько опыт.
– Мы в министерстве пришли к выводу, что можно привлечь квалифицированную рабочую силу из числа пленных, – заявил асессор и добавил: – У вас же есть такой положительный опыт в Калуге.
– Есть, – не стал я отпираться. – Но одно дело стройка, ваша милость, другое дело – пулеметы. Не станут ли пленные гнать скрытый брак, который обнаружится только на фронте? Одно дело нам дом построить, пусть даже это будет заводской цех, или дорогу. И совсем другое – клепать стреляющие машинки, которые будут убивать их соотечественников. Вы лучше винтовки Шпрока поставьте на поток во всех арсеналах, а то в наше время с карамультуками Кадоша воевать уже стыдно.
– Это уже делается. Шпрок на имперском арсенале после механического завода Будвица внедряет свою винтовку в производство. И на заводах концерна «Лозе» тоже. Потом ее поставят на поток в арсенале в Тортусе. Два новых патронных завода уже запустили под это дело. И у вас здесь ее делают, насколько я в курсе.
– Здесь в основном делают только оптические карабины для снайперов. И малые партии для горных стрелков.
– Сейчас главная забота – Западный фронт, – заявил асессор.
– Западный фронт всегда был главной заботой и любимой песочницей генштаба, – постарался я не рассмеяться.
– А что вы предлагаете? Обойтись без генштаба? – поднял брови князь.
– На востоке обошлись как-то, – усмехнулся я. – Генштаб наш только на глобусе воюет, а не на реальной местности. В том-то и его беда. Генштаб оперирует воинскими частями как полнокровными соединениями, а на фронте несут потери, и восполнение людской убыли не поспевает за полетом мысли генштабистов. Они планируют удар полнокровной дивизией, а от нее давно один полк в реальности. И совершенно не понимают того, что новая война требует новой тактики. И новых родов войск. А главное, четкого снабжения.
– Штурмовые роты вводятся повсеместно, – возразил князь.
– Это отрадно слышать. Но штурмовая рота – это вчерашний день. Требуется уже штурмовой саперный батальон. Чтобы силы разграждения сами без промедления наносили первый удар и успешно выкуривали из ДОТов и ДЗОТов их гарнизоны. А вы что делаете? Новатора-сапера в полевой фортификации Вахрумку засовываете в дикие горы дорогу строить. С глаз долой. Это какой завистник предложил такое вредительство?
И поднял руку, останавливая возражения асессора.
– Дорогу построить может любой толковый инженер. А вот в полевой фортификации Вахрумка – гений. Его еще сто лет в учебниках весь мир изучать будет, хотя он построил всего один полевой укрепрайон. Зато какой!
– Вы не правы, барон, – все же возразил мне асессор. – Эта война впервые поставила экономику выше армии. Идет война на истощение. Если бы рецкие стрелки не отжали у Винетии Риест, то мы бы уже голодали. Карточки на получение продовольствия для гражданского населения точно бы уже ввели – все к этому было у нас готово. Их даже напечатали. Поэтому вопрос южных коммуникаций – это стратегическое направление, более важное, чем даже локальные победы на фронте. И бросили на этот прорыв лучших. Даже если сейчас мы отобьем Щеттинпорт, то и он окажется в блокаде флота островитян. Юг и только юг наше спасение. Поэтому и на контрабанду приказано нам смотреть сквозь пальцы, если это только не вывоз за пределы империи стратегических материалов. Но у нас есть что предложить на вывоз контрабандистам – те же пояса для женских чулок, термобигуди, керогазы, светильный керосин… Так что не все решается ротами и батальонами.
Я еле сдержался, чтобы со стула не упасть со смеха. Надо же… мои бытовые поделки – крутая контрабанда.
– Барон, не возражайте Кобчику, – примирительно прогудел князь, неправильно поняв причину моего веселья. – Это именно он придумал штурмовые роты и даже командовал одной такой в бою. Если он говорит, что нужен батальон, значит, нужен батальон. Только учить такие батальоны негде – есть всего один полигон под Будвицем.
– И кто вам мешает? – удивился я. – Трудно городок в чистом поле построить? Затраты медные, а выхлоп золотой.
– У вас тоже нет такого полигона, – усмехнулся князь.
– Для рецких горных стрелков полигон – сами горы, – ответил я с апломбом. – До них нам далеко ходить не надо.
– А сможете вы такой полигон организовать здесь? Под Калугой, к примеру?
– Для рецкой армии он бессмыслен.
– А для армии империи?
– Для этого у имперской армии есть концерн «Лозе», который обладает большими субсидиями и преференциями из имперской казны на постоянной основе, – не удержался я от мстительной шпильки в адрес князя как главного лоббиста «Лозе».
– Вот мы и подошли к самому главному, – заметил асессор. – Наше министерство выделяет приличные деньги…
– Деньги не главное, – возразил я, прерывая его. – Вопрос в том, какие ресурсы выделяются под эти деньги. Сейчас куда ни кинь, всюду клин. Сплошной дефицит.
– Что вам требуется в первую очередь? – Асессор перешел на деловой тон.
– Рельсы, дерево, метизы, хорошая листовая сталь, станки…
– Это все решаемо, – кивнул асессор. – Но квалифицированных людей нет. Поэтому мы и советуем набирать станочников из пленных.
– А сами станки я тоже в лагере пленных возьму?
Нет, они надо мной явно издеваются.
– Если вы войдете в программу привлечения к работе пленных, то станки мы вам дадим. Под них.
– Нет, – возразил я. – Станки вы дадите нам. Новейшие. А старые станки мы отдадим под пленных.
– Пусть так, – согласился он со мной. – Я вижу, вы уже нашли решение, ваше превосходительство, – улыбнулся мне асессор, титулуя меня впервые по придворному чину.
– Есть пара идей, но они требуют серьезной проработки. Имеется у вас возможность поставки мне тонкостенной бесшовной трубы из качественной стали диаметром шестьдесят – восемьдесят миллиметров?
– У вас новое изобретение? – спросил князь.
– Да. Но оно будет полезно, только если наладить к нему достаточное количество оригинальных боеприпасов. Но для этого требуется тротил в промышленных количествах и массовое производство снарядов. Намного большее, чем в расчете на ту же полевую трехдюймовую пушку.
– Новое орудие? – заинтересовался князь по-настоящему.
– Новое, – подтвердил я. – Легкое. Батальонного уровня. Но дивизионного калибра.
– Цветной металл в дефиците, – встрял асессор.
– В том-то и дело, что цветной металл мне для него не нужен. Даже медных поясков на снарядах не будет. Нужна качественная сталь, сталистый чугун, тротил и чувствительные взрыватели, от которых отказался флот. Снаряд будет совершенно новой конструкции. Принципиально новой.
– Какой же? – снова не удержался князь от вопроса.
– Вы узнаете это, ваше сиятельство, из патентной заявки, если убедите меня, что имперский комитет по изобретениям очищен от вражеских шпионов. Иначе нет. Усиливать врага я не намерен. Будет так же, как с моей полевой кухней, которая появилась у врага раньше, чем у нас.
– Насколько мне известно, в имперском комитете по изобретениям сменилась половина состава и вынесено восемь смертных приговоров за шпионаж, – удовлетворил мое любопытство асессор.
– Тогда я согласен, но… – Я сделал многозначительную паузу, привлекая к себе предельное внимание собеседников. – У меня нет лишних денег. А НИОКР дорог.
– Что за НИОКР? – хором спросили чиновники.
– НИОКР – это сокращение такое. Означает «научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки». То, что мы с Гочем ранее делали за свой счет и на свой страх и риск. Но есть одна особенность… Тогда нас никто не знал. А сейчас мы с ним признанные «оружейные бароны империи», так что сначала деньги – потом разработки. То же и с заводами. Завод ручных гранат я могу довольно быстро запустить в Калуге. Скажем так… к лету. Но опять-таки для этого нужны деньги и материалы. Чтобы гранаты были дешевыми, требуется организовать поточное производство. Предельно механизированное.
Перевел дыхание, махнул рюмку водки и продолжил трясти:
– Поставить еще одну линию ручных пулеметов на заводе во Втуце тоже можно. Хотя и с ограничениями по выпуску. При двух условиях. Вы сначала договоритесь с герцогом, как будете делить готовую продукцию. И опять-таки вопрос упирается в финансирование на старте. И в станки по списку. Новые. В первую очередь паровые молоты и прессы.
У меня были отложены деньги на линию ручных пулеметов, но князь с асессором об этом не знают, и знать им не надо. «Теперь все от мене тут зависить», – как говаривал один киношный персонаж.
– Добро. Путь будет так, – покладисто согласился начальник ГАУ и опять завел волынку: – Так вы за полигон возьметесь?
– При условии, что из Будвица начальником такого полигона переведут сюда капитана Щолича с взводом инструкторов, – ответил я твердо, так как полигоном заниматься не имел никакого желания. – Сам полигон построят пленные. В этом как раз нет ничего сложного. Сложно наладить нормальный процесс обучения. И вам требуется договориться с герцогом о выделении земли под него.
– Сколько солдат можно будет обучать на таком полигоне разом? И как быстро?
– Дайте подумать… – наморщил я лоб. – Снайперов можно начать готовить практически сразу. Инструктора есть. Обстрелянные и проявившие себя на фронте. Орденоносцы. Так что человек сорок за учебный цикл подготовим.
– Уже кое-что, – улыбнулся князь.
– Но карабины Шпрока с оптическими прицелами для них придется закупать здесь, во Втуце. И такая учеба требует очень большого расхода патронов. Так что обеспечение ими на вас.
– Как? – удивился асессор. – Я слышал, что снайпера как раз тратят очень мало патронов. Один, максимум два выстрела.
– Для того чтобы научиться так стрелять, человек сожжет не одну тысячу патронов, – просветил его я. – Снайпера – штучный товар. Не каждый человек может стать снайпером, даже если он метко стреляет. Тут нужен комплекс качеств в единстве. Кто-то обучится, а кто-то не сможет. Останется просто метким стрелком. Но не снайпером.
– Штурмовые подразделения? – настаивал князь.
– Постепенно. Для начала от взвода и по мере наработки опыта постоянным составом полигона до роты, и возможно, целиком батальона. Но нужны будут инструктора – саперы и взрывники.
– Ясно. Пулеметчиков учить будете? У ваших людей это хорошо получается.
– Не проблема, – устало ответил я. – Только тогда это уже будет не просто полигон, а целый учебный центр в подчинении рецкой армии. Но если вы захотите во главе его поставить кого-либо кроме капитана Щолича – я просто умываю руки, и пусть этот центр варится в собственном соку. Как сможет.
– Но начальник учебного центра – это… простите, дорогой барон, это уже полковничья должность, – с легким возмущением пророкотал князь.
– Что с того? – ответил я. – Вам нужны штурмовые батальоны или возможность пристроить знакомого майора на теплую должность с хорошим служебным ростом? Если обученные и боеспособные подразделения, то тогда вам нужен Щолич. Если просто отчитаться перед императором «на отвяжись» и поставить в годовом отчете галочку – то ставьте начальником кого угодно. Но в этом случае на мою помощь не рассчитывайте.
– Даже так?
– Только так. Успех моих предприятий в том, что я подбираю людей исключительно по их деловым качествам. Никакого непотизма. И не забудьте обеспечить финансирование такого полигона отдельной строчкой в бюджете ГАУ.
Князь Урагфорт немного подумал и кивнул мне, принимая мои условия. Взял наполненную рюмку и встал.
– Что ж, предлагаю выпить за согласие, – произнес он. – Согласие фронта и тыла – важная составляющая победы.
Потом мы сытно пообедали. И так как беседа прошла несколько сумбурно, то по моему предложению зафиксировали на бумаге обязательства сторон и примерные сроки финансирования, обеспечения и исполнения. Списком с тремя подписями. В трех экземплярах.
Еще я подписал обязательство вхождения в программу привлечения пленных к работе на своих заводах и получил суровую бумагу от Министерства промышленности на право отбирать в любом лагере военнопленных нужных мне людей без ограничения. Препятствовать мне в этом воспрещалось. Со ссылкой на соответствующий императорский указ.

3

Удачный рейд дивизии Бьеркфорта по вражеским тылам на Восточном фронте в газетах стали обсуждать только в самом конце зимы. Но тут уж оторвались, что называется, взахлеб. Не жалея хвалебных эпитетов, сравнивали удетских конников с былинными героями древности. Что в этих писаниях на самом деле было правдой, а что только художественным свистом работников пера – понять было трудно.
Про наши потери совсем не сообщали, а вражеские, на мой взгляд, сильно преувеличивали.
Пришлось мне констатировать, что умение работать с прессой у наших штабных возросло. Всю зиму про почти месячный рейд нашей конницы по тылам врага ни звука. Заявили о нем только тогда, когда дивизия Бьеркфорта из оного рейда благополучно вышла, с успехом выполнив главную стратегическую задачу – сорвала зимнее наступление царцев на взлете. До лета теперь можно было быть за восток спокойным.
В свою очередь командарм Аршфорт позволил «скрытно» переправиться на свой берег передовой царской пехотной бригаде, занять ей узкий, насквозь простреливаемый плацдарм и затем разом взломал лед на реке огнем тяжелой артиллерии. И все, больше ничего не делал, только заблокировал десант. Вымерзнув и оголодав, не имея никакой возможности к отступлению, царская бригада сдалась на милость победителя через неделю. Запас патронов у них еще оставался солидный, а вот еды не было уже ни крошки. И ни щепки дров. А холодно…
Ольмюцкие гвардейские дивизионы артиллерии особого могущества одновременно преуспели в контрбатарейной борьбе с вражеской корпусной артиллерией, не дав последней даже пристреляться. Воздушная корректировка у нас была на высоте (простите за невольный каламбур), а немногочисленные вражеские дирижабли, после того как мы с Плотто сбили под Новый год один из них, шарахались от наших воздушных судов еще на дальнем подходе. Один раз попытались сами ответить пулеметным огнем, но еще раз распробовав, что такое зажигательные крупнокалиберные пули, отступились, пока не стало поздно.
Развивать наступление в другом месте у царцев не хватило ресурсов – вот тут Бьеркфорт постарался, разгромив ближние их тылы и полностью нарушив всю систему армейского снабжения. Да и управления заодно.
В контрнаступление северный фас Восточного фронта перешел сам в устье реки Ныси, нагло по льду на глазах у обороняющих Щеттинпорт вражеских войск, но за пределами дальности огня их пушек. И на правом берегу реки огемская пехота соединилась с удетскими конниками Бьеркфорта, которые к тому времени уничтожили все мелкие гарнизоны царцев по деревням на морском побережье и вышли к устью самой Ныси.
Щеттинпорт сел в полную блокаду. Теперь всё, даже самые мелочи, приходилось возить в него морем, что в условиях тотального разрушения портового хозяйства воздушными бомбардировками далеко не сахар. Все сухопутные тропочки – трудно назвать их полноценными дорогами – были полностью перекрыты имперскими войсками.
Отбить захваченный плацдарм царские войска пытались, но как-то вяло. Пользуясь этим обстоятельством, плацдарм на правом берегу постоянно расширялся. И пока лед на реке был крепок, перебросили туда полторы дивизии с приданной артиллерией и пулеметами. А конников вывели на свой берег – лошади много фуража требовали и на плацдарме их не прокормить. К ледоходу успели насытить войска плацдарма главным – едой и патронами, с запасом на весь период ледохода. К тому же Плотто наладил «воздушный мост», сбрасывая с дирижаблей в мягких тюках все необходимое солдатам с малых высот и попутно отгоняя от берега вражеские корабли, которые пытались обстреливать плацдарм тяжелыми «чемоданами» своих чудовищных орудий. Страху такие обстрелы наводили много, но эффекта было мало. Из пушки по воробьям…
Воздухоплаватели прославлялись в газетах не меньше конников. Один я сидел в отставке как сыч на горе́, мучась черной завистью. Хотя куда мне еще больше славы и регалий. Дайте лучше деньгами – мне на тракторный завод не хватает.
С левого берега плацдарм прикрывали орудия особого могущества. Для корректировки огня впервые в мире протянули телефонный провод по дну реки, запаяв его в свинцовую трубу. Как его умудрились протянуть подо льдом, подробностей в прессе не было.
Морской порт в Щеттине бомбили регулярно всю зиму всеми оставшимися силами воздушной эскадры Плотто. И настолько интенсивно, что запас старых снарядов для переделки в авиабомбы к весне кончился. Плотто отписал мне, чтобы я как можно скорее предоставил ему свой проект новых бомб, хотя сам же констатировал, что портового и складского хозяйства в осажденном городе не осталось. Но война объект для бомбежки всегда найдет. Сделал и выслал патент, который, однако, в имперском комитете перевели в категорию рационализации воздушного снаряда Плотто. Теперь на дирижаблях появились нормальные авиабомбы по 350–400 килограммов, начиненные промышленной взрывчаткой, которую нельзя применить в артиллерии.
В Щеттинпорте стал ощущаться недостаток продовольствия, о чем сообщали, как я догадался, прикормленные Моласом контрабандисты. И вот тогда командарм Аршфорт объявил для мирных горожан гуманитарный коридор. Что было с имперской стороны распиарено во всей мировой прессе вместе с обвинениями против островитян, что те держат мирных жителей живым щитом в заложниках, стреляя в противника из-под юбок удерживаемых женщин. Мир взорвался негодованием. Даже на самих Соленых островах начали презирать военных, даже проститутки забастовали и стали отказывать королевским солдатам в своей продажной любви за любые деньги.
В ставке Аршфорта пул корреспондентов нейтральных стран давно уже прописался на постоянной основе. Иностранных журналистов усиленно опекали особо выделенные офицеры службы второго квартирмейстера, кормили-поили, развлекали, возили в интересующие их места, предоставили хорошо оборудованную фотолабораторию с грамотным персоналом и сделали их если не друзьями, то славными приятелями, искренне симпатизирующими гостеприимным огемцам.
После третьей такой массированной кампании в мировой прессе островитяне сдулись, и жителей Щеттинпорта стали выпускать из города. Потому как публично возмутился союзниками даже царь, который вдруг вспомнил, что в городе проживают вроде как его подданные.
Осада вошла в новую фазу. Со дня на день все ждали штурма. Только генерал Аршфорт хранил по этому поводу молчание.
На Западном фронте по-прежнему без перемен. По обе стороны фронта генералы продолжали гнать солдат на убой под пулеметы на проволоку, но фронт свою конфигурацию так и не изменил с прошлого года.
Дошло до того, что республиканцы в феврале предприняли генеральное наступление шириной фронта восемьдесят девять километров разом, но как всегда, размазав все силы равномерно по всей линии. Причем двинули в атаку все свои силы, не оставив никакого стратегического резерва. Прям как Тухачевский в Польше. Похоже, попытались скопировать наше осеннее наступление на Восточном фронте, но военные аналитики у республики оказались слабы.
Имперскую оборону к тому времени успели насытить пулеметами всех конструкций из среднего расчета две единицы на километр фронта. Плюс были сформированы подвижные пулеметные батальоны резерва командования. Этого оказалось достаточно, чтобы, истребив половину атакующих на проволоке, заставить республиканскую пехоту откатиться на старые позиции.
Если верить газетам, то республика потеряла в этом наступлении до ста шестидесяти тысяч солдат и офицеров. За два дня. Надо думать, психиатры приняли в свои заботливые руки новых сошедших с ума имперских пулеметчиков.
Позиционный тупик завис в высшей своей точке, как Молох, перемалывая во все возрастающих количествах людские и материальные ресурсы.
Генеральный штаб империи, когда ему тыкали в нос успехами Восточного фронта, неизменно отвечал, что республиканцы не царцы. Полками в плен не сдаются. А подумать над тем, что полк, если его не окружить и не оставить без снабжения, редко у кого будет сдаваться в полном составе. Просто отойдет. Пусть даже бросив все тяжелое вооружение. Косность мышления имперских генштабистов поражала. Если бы не подобная косность у штабистов врага, то…

К нам в Рецию не только нагнали пленных зимних царцев, но и вывели на переформирование удетскую кавалерийскую дивизию, которая их конвоировала.
Надо ли говорить, что свежеиспеченный имперский рыцарь и генерал-лейтенант кавалерии Бьеркфорт был этим страшно недоволен. Еще бы… предписано сменить в тылу отогузов на охране пленных. Его прославленной дивизии! Граф просто рвал и метал.
Отогузов отправляют на фронт, ибо не фига в тылу окапываться… А герои-кавалеристы получают заслуженный отдых. Официально в документах это называлось ротацией и обосновывалось необходимостью восстановления сил удетским конникам после предельных для организма испытаний зимним рейдом по лесам и болотам. Но меня несколько насторожило, потому как это уже не первый случай отзыва с Восточного фронта самых прославленных и боеспособных соединений.
Столкнулся я с генералом Бьеркфортом в герцогском дворце, где он представлялся Ремидию по поводу нового назначения.
Раз в месяц проводился такой публичный раут, требующий присутствия всех придворных. Обычно мне удавалось от подобных мероприятий сачковать, и герцог особо не настаивал на моем обязательном присутствии, но… В тот день еще и представлялись Ремидию, будучи во Втуце проездом в имперскую столицу, послы винетского герцога – граф Моска и мессир Ова. А это уже совсем другое дело.
Моска – сухой старик с совершенно лысой головой, лишь с редким седым пушком за ушами, но подвижный, как юноша. А взгляд как у карточного шулера. Никак что-то выхмурять у императора едет. Союзничек новоявленный…
Ова – полная ему противоположность: молодой, чернявый, кудрявый, кареглазый, подбородок синий от слегка проступившей щетины, хотя зуб дам, что брился он не позже сегодняшнего утра. На вид увалень увальнем. Но, как мне кажется, первое впечатление об этом человеке обманчиво. Дураков послами не отправляют. А этот еще и крупным коммерсантом на родине числится.
Я старался, как всегда на таких мероприятиях, в укромном уголочке прикинуться ветошью. Ну, так… золотом расшитой ветошью…
Как раз к этому дню втуцкие златошвейки закончили вышивать мне парадный камергерский мундир. Темно-малиновый сюртук почти до колен. Спереди весь расшит золотом – виноградной лозой и ветками дуба. Сурово так расшит – воротник и вся грудь, начиная от плеч и заканчивая ниже пояса. Так что из орденов я надел только Рыцарский крест на шею. Остальные все равно среди такой богатой вышивки затеряются. Сзади, хвала ушедшим богам, вышили только клапана карманов. Карманы высокие, почти на пояснице, и больше никаких карманов на мундире нет. Брюки белые, на штрипочках под каблуком натянутые.
Из-под карманного клапана слева до половины задницы на золотой цепи опускается золотой массивный ключ – знак камергерского достоинства. В кольце ключа герб Реции, чтобы меня, случаем, с камергером другого электора не попутали, а то и с камергером самого императора. Я вот стою и думаю: если случись где парадный сходняк в империи, то мы друг друга как песики обнюхивать под хвостами будем, дабы узнать, кто какого электора камергер? Бред полный… но «обли́ж нобли́ж», как говаривали на моей родине люди, стремящиеся показать свою образованность.
Так что этот раут я пропустить не мог – протокол, черт его дери, обязывал явить послам обоих наследников в натуре. А значит, и их официальных воспитателей. Вот я и парюсь по левую руку от малого трона в этом придворном доспехе, крепко держа за плечо постоянно норовящего вырваться на свободу, в пампасы графа Риестфорта. Все же пять лет пацанчику – ему двигаться надо. Если бы я бегал столько, сколько бегает он, то давно бы помер.
Так что обоим нам это мероприятие нож острый. Но пока терпим. Ибо терпение есть главная добродетель придворного.
А вот старший брат моего воспитанника, несмотря на восемь лет от роду, сидит себе на малом троне с серьезной мордой. Успели его во дворце уже надрессировать. Или… ну не зря же в школу берут только с семи лет… усидчивость у ребенка какая-никакая появляется.
Послы и герцог наговорили друг другу ритуальной чепухи, и винетские дипломаты со всей вежливостью раскланялись и вышли из зала. Сразу на вокзал – им Ремидий свой салон-вагон одолжил.
Я, в очередной раз удержав младшего графа за плечо, тоскливо посмотрел на Ремидия. И – о счастье! – герцог мне разрешающе кивнул.
Тут же и старший граф соскочил с трона и удрал бы вприпрыжку, если бы его вовремя не поймал за хвост воспитатель в таком же придворном доспехе, как и мой.
Мы, чинно держа детей за руки, вышли на середину зала, поклонились его светлости и развернулись, чтобы покинуть надоевшее помещение.
Тут в зал вошел, раскланявшись в дверях с послами, длинный как жердь генерал Бьеркфорт. Его выдающийся нос, развернувшись как радар, уперся в мою персону. Брови поднялись удивленно, но виду старый вояка не подал. Проходя мимо меня в тронный зал, генерал только шепнул:
– Где вас тут искать?
– В саду, – ответил я таким же шепотом.
– Савва, а это кто? – спросил мой воспитанник, потянув меня за руку.
– Это герой нашего времени, ваше сиятельство, – ответил я совершенно серьезно, выводя мальчика в парадную анфиладу дворца и оттуда в сад, где их терпеливо ждала Альта. – Генерал Бьеркфорт. Последний рыцарь нашей эпохи.
– Мама! Мама! – Радостные пацанчики, забыв сразу, что они очень важные персоны, наперегонки бросились к женщине, обхватывая ее ноги и разом докладывая, что они видели в тронном зале.
Альта занялась сыновьями, а я и воспитатель старшего графа барон Вейсфорт вели неспешную светскую беседу, прохаживаясь между клумбами с первыми цветами. Вейсфорт был крупным пайщиком «Рецкого стекла», и я, пользуясь случаем, раскрутил его на бесплатную консультацию о возможности организовать заказ на трехсотграммовые банки на одном из стекольных заводов. И о возможных ценах. Можно было это сделать и официально – все же у меня два процента в этом товариществе, но разные бывают нюансы, которые официально не оговариваются. Кулуары в бизнесе – это все…
Стеклянная крышка с железным пружинным прижимом у меня уже лежала на рассмотрении в патентном бюро. Уплотнитель за неимением пищевой резины кожаный, но для меда это не страшно.
Интерес к такой таре, по возможности прозрачной, был вызван идеей, которая спонтанно родилась в наших домашних беседах с Альтой и Эликой. Острый вопрос орехового сбыта вылился в предложение торговать чищеным горным орехом и миндалем в меду. В сумме такой продукт получался дороже орехов и меда по отдельности. Заготавливать означенное лакомство можно круглый год. И торговать спокойно, не торопясь пропустить сезон.
Плюс родилась креативная идея выдать новый рецепт за секрет горского долгожительства. Верили же в советское время, что зеленый лук с медом дает долголетие… В каком-то кино брякнули, и понеслось… Так и мы статью в газете купить в состоянии. Сенсацию. С резонансным продолжением благородной научной драки врачей и прочих высоколобых деятелей. Ведь против того факта, что в горах люди живут лет на двадцать дольше, никто возразить не может. Против статистики не попрешь.
Так что все уперлось в банку. Можно было и керамические горшочки приспособить, но когда продукт зримо виден сквозь прозрачное стекло на прилавке, то… сами понимаете.
Барон обещал мне поспособствовать такому заказу и хотел уже упасть на хвост новому бизнесу, про который я ему еще ничего не сказал, но… появившийся герой Восточного фронта с извинениями выдернул меня из придворного общества.
– Рассказывай, Савва, что тут у вас происходит? – удивил он меня, впервые назвав по имени.
– Пойдемте в мой флигель, генерал, – взял я его под локоток, неторопливо уводя в сторону Иванова уголка в саду. – Там нет лишних ушей.
Генерал, оглядываясь на сад в цветочных клумбах, ошарашенно спросил:
– Я вот все понять не могу: неужели это у вас называется зима?
– По календарю – да, – ответил я. – Зато ваши конники наконец-то отогреются после «ледяного рейда». Я весь в нетерпении, ваше превосходительство, услышать подробности.
– Да гнать меня надо из армии после такого рейда, – неожиданно заявил Бьеркфорт, – а мне Рыцарский крест на шею повесили. Я в этих куявских снегах каждого четвертого бойца оставил. Многих даже похоронить не было возможности…
Бьеркфорт, приняв солидно на грудь, позволил себе откровенно выговориться. Видно, доверял мне. Или достало до предела все это держать в себе.
Начали мы квасить в Ивановом флигеле, но там еще культурно и без фанатизма. Все же в герцогском дворце находимся.
Потом, забрав Альту с младшим сыном – старший граф остался в своих дворцовых покоях с воспитателем и придворными няньками, – на двух пролетках выдвинулись в город, ко мне на «гору». И уже дома, в кабинете, оторвались по-настоящему, благо погреб у меня богатый. И закусить всегда есть чем.
– Подготовка дрянь. Слаженность частей низкая. Особенно на бригадно-полковом уровне, – вещал мне слегка окосевший генерал-лейтенант. – Никаких учений заранее не проводилось. А кто виноват? Я виноват! Казалось, взяли патронов по расчетам много, но оказалось мало. Кто виноват? Я виноват. Должен был предусмотреть, а не оглядываться на уставы. Последнюю неделю выжили только благодаря трофейным пулеметам.
Выпили снова. Я пока только внимал, впитывая чужой опыт, доставшийся так дорого. И давал генералу полностью выговориться. Все какая-никакая, а психотерапия.
– Гатлинги – дрянь. Лишний вес. Если бы я их по твоему совету не поставил на сани, то пришлось бы бросить в первые же дни рейда. Спасло меня то, что из-за низкой слаженности полков в дивизиях я не стал устраивать широкого загона, а бил всем кулаком то, до чего мог дотянуться. И в каждом конкретном случае имел численное превосходство над противником.
Бьеркфорт сам разлил вино по фужерам и выпил, не дожидаясь меня.
– Царцы моментально подвезли по «железке» из Рако́ва гвардейскую кавалерию, и эти проклятые шевальжьеры повисли у нас на хвосте, как бульдоги. Постоянный бой не только авангарда, но и арьергарда. Эскадроны стачивались в мелких стычках… Так что не всегда мы имели возможность даже своих павших хоронить. Скорость, скорость и еще раз скорость, вот что нас несколько раз спасало от полного разгрома. Через две недели мне эта ситуация надоела, и я половину сил – одну свою бригаду отправил по кольцевому маршруту, и таким образом зажали мы этих гвардейских шевальжьеров с двух сторон на замерзшем плесе лесного озера. И был бой… Давай за павших…
Мы выпили.
– Жуткий бой, Савва, в котором я в общей сложности больше полка положил, когда царских гвардейцев на том льду добивали. Страшный враг эти шевальжьеры. Но и от их бригады ничего не осталось. Пленных мы принципиально не брали. Там… ушли от нас только кое-какие мелкие группы царцев верхами в лес. Нам новые островитянские пулеметы в трофей достались. Восемь штук. И восемь гатлингов царских. Обоз их, само собой. Счастье, потому как уже к нам патронный голод подступал. Все наши патроны я отдал на ручные пулеметы, а свои гатлинги утопил в проруби на том же озере. Трофейные кони пошли под вьюк. Потом через день побатальонно в очередь вырубили саблями пехотный полк на марше, который царцы на нас кинули наперерез от линии фронта. Еще затарились патронами, пулеметами и продовольствием в трофей. Потом еще раз так же били саблями посылаемую против нас с фронта пехоту. По частям. И только на третью неделю я смог сделать то, зачем меня за речку посылали, – устроить широкий загон, вырезая мелкие гарнизоны по деревням. Сжигая склады. Взрывая мосты, даже самые мелкие. Засеивая броды «чесноком». А когда тот закончился, то и реквизированными у местного населения боронами. Получилось. Все потому, что за две недели само собой произошло боевое слаживание полков и эскадронов. Постоянный контакт с противником этому, знаешь ли, способствует. Но дорогу назад мы себе так же плотно закрыли. А впереди… А впереди уткнулись в море… Вот такой я идиот… И широкая река на западе, отделяющая нас от своих. А на восток – только царство с его неисчерпаемыми людскими ресурсами… Давай за Аршфорта выпьем…
Выпили.
– Вот ведь толковый генерал… Когда я к морю вышел, то, не поверишь, прослезился, увидев у Щеттинпорта на царском берегу нашу пехоту. Дальше нас вывели к своим за реку… Подсчитали – прослезились. У меня раненых да обмороженных половина личного состава – все в госпиталях сейчас. А каждый четвертый всадник поторопился в царских тылах вслед за ушедшими богами. Лошади чуть не падали от усталости и малокормицы. Вот так вот. Так что реально со мной здесь бригада неполного состава, хоть по бумагам и числится дивизия. А ее еще и раздробить приказано. Лагеря пленных разбросаны по всему вашему герцогству. И что делать?
– На охоту сходить, – отозвался я, вызвав у генерала оторопь. – Через две недели гусь на север полетит через наши горы. Вот с ней вот, – почесал я притулившуюся к моему колену собаку за ушами, – и пойдем. А на местах у вас и ротмистры справятся. Воспринимайте свое пребывание в наших гостеприимных краях как отдых. Заслужили.
Оставил я Бьеркфорта ночевать у себя, а на следующий день выехали мы в Калугу принимать его эшелоны с конским составом, оставшимся без всадников. Их герцог определил на свободный выпас в степь. Как раз рецкие пастухи собрались баранов в горы на альпийские луга перегонять. Вот выпасы и освободились.
А мне требовалось в своем городе обеспечить дивизию складами под амуницию, лишнюю при табунном содержании коней. Но вновь потребную, когда их снова поставят в строй.
В дороге Бьеркфорт снова и снова возвращался к теме рейда, рассказывая мне новые подробности. Анализировал.
– Вам бы все это изложить на бумаге, – посоветовал я больше из терапевтических соображений, нежели исторических. Занять мозги было ему надо хоть чем-то. Иначе свихнется.
– Я уже отправил отчет в генштаб, – сухо откликнулся Бьеркфорт.
– А вы напишите книгу об этих событиях. Мемуары. Я уверен, что они будут востребованы читателями и после войны. Времени для этого у вас здесь будет достаточно. Управление лагерями военнопленных не требует столь ежечасных забот, как командование дивизией на фронте.
– Я подумаю… – пробормотал генерал. – Если у меня, конечно, получится.
– Обязательно получится. Не может не получиться, – заверял я его. – Чтобы люди помнили о каждом четвертом коннике из Удет, который не вернулся домой, чтобы сорвать генеральное наступление царцев этой зимой.
– А кто такую книгу издаст?
– Да хотя бы концерн «Гочкиз», – усмехнулся я. – Это же такая реклама их ручным пулеметам.
Пусть пишет. Лишь бы не спился.
Пронзительно о таком феномене написал Алексей Ивакин: «Возвращается боец с войны. И начинает пить. Потому что никому не может объяснить – что это – когда собираешь куски друга в ведро. Потому что ты жив – а он нет. И ты не можешь смотреть в глаза людям, ты изо всех сил хочешь вернуться туда – в смерть, в ненависть, в страх. В жизнь. Потому что тут слабое подобие жизни. Тени вокруг. Ненастоящие тени. И та ночная девочка под рукой, отчаянно пытающаяся вернуть тебя в «реальный» мир, – тоже тень. Ты навсегда остался там».
Послевоенный синдром. Хуже всего он у побежденных. Но даже у победителей война – это самая звонкая часть их жизни, когда каждый ощущал, что живет на полную катушку. И чем дольше ветераны живут, тем ярче это осознают.
Я тоже скучаю по войне. Хочу летать и бомбить. Хочу снова вползти во вражескую траншею с одним кортиком в руке и творить кровавую тризну. Но у меня забот полон рот. Город. Заводы. Куча людей, от меня зависящих. Они меня от этого синдрома если не спасли, то отгородили.
Так что пусть пишет мемуары.

4

Так прошла мягкая рецкая зима, и в воздухе ощутимо запахло весной. Весна – это всегда радость. В Реции она наступает рано. И постоянно каждый месяц здесь что-то цветет и что-то созревает. Особенно в закрытых от северных ветров долинах. Райский край. Только руки к нему приложить. Доселе вокруг второго разъезда только овец пасли большими отарами в холодное время года, а летом их перегоняли высоко в горы на альпийские луга. И так тысячу лет.
Дешевая баранина прямо из отар живым весом резко удешевляла питание строителей по сравнению с консервами. А среди пленных спецы нашлись из шкур цигейку выделывать. Я их отдельно отселил. Уж больно вонючее у них ремесло.
Ради интереса слой чернозема в степи промерил и офигел – полметра!
Вот бы нам такую землицу да на хутор под Воротынск…
Приказал на черноземе ничего не строить, а стаскивать плодородный слой бульдозерами в курганы. Пригодится еще. Горцам тем же продать на их худые хуторские делянки. Хоть за копейки, а все прибыль. Да и город озеленять придется, как без этого. И вообще плодородная почва – ценный ресурс. Местные этого пока не осознали.
На хутор дяди Оле три обоза из двух десятков фур чернозема послал с наказом оставить в нынешний год все поля под паром, разбросав по ним эту черную землю. А то, что должно было на тех террасах вырасти, я ему компенсировал натурой. Еще обоз, только маленький. Но на год для десятка человек продовольствия хватит за глаза.
Обратно, чтобы не гонять порожняк, загрузил дядя Оле эти обозы мне горючим камнем. В запас. Так как литейку для спецсталей в Калуге только еще ставят.
Весна радовала. Но в этот год она для меня со слезами на глазах. У Элики случился выкидыш.
Меня вырвали из Калуги телеграммой. Я мчался в своем «коротком» поезде с максимальной скоростью и тупо смотрел в окно на степь, которая на неделю во всю свою ширь покрылась прелестнейшим ковром цветов, похожих на мелкие оранжевые тюльпаны. Как пожаром вокруг занялось до горизонта. В другое время я бы сполна насладился таким великолепным, но кратковременным зрелищем, а сейчас как оцепенел.
В голове крутилась всего одна мысль: за что?
И сам понимал, что было бы за что – совсем убили. Мне-то еще есть за что. А вот за что такое Элике? Созданию по определению невинному и желающему окружающему миру только добра и счастья.
На вокзале меня встречала Альта с кучером. Для моей охраны пригнали шарабан, что было избыточно, так как половина егерей оставалась сторожить поезд до того, как его перегонят на заводскую ветку «Гочкиза».
Альта схватила мою руку обеими ладонями и, низко склонившись, поцеловала ее прямо через перчатку.
– Прости, мой господин, презренную свою ясырь. Недоглядела… – произнесла она скорбным голосом, не глядя мне в глаза.
– Разве ты в чем-то виновата? – спросил я, стараясь сдерживаться. Все же это мать наследника герцогского трона, хоть и считается по обычаю моей рабыней.
– Только тем, что меня в тот момент не было дома. Я отлучалась к сыну в загородный дворец.
– Поехали, – сказал я, с усилием вырывая свою руку из ее сильных ладоней. – По дороге все расскажешь.
Я слабо разбираюсь в медицине – кроме поверхностной травматологии, тем более в акушерстве и гинекологии, знаю только, что делать, чтоб дети были. Ясно лишь одно: дочки у меня не будет.
М-да… богатые тоже плачут.
В холле, наскоро скинув шинель, сапоги, портянки и ремни, босой взлетел на второй этаж в нашу супружескую спальню.
Элика не спала. Она полусидела на больших подушках, тупо уставившись большими синими глазами, которые я так любил, в ковер на противоположной стене. Жена даже не откликнулась на мой поцелуй. Не ответила.
Я сел рядом. Привлек женщину к себе, уложив ее белокурую головку себе на грудь, и, не зная, что вообще можно сделать в такой ситуации, запел «Вечную любовь», которую к тому времени успел переложить на рецкое наречие.
– Спой на русском, – тихо перебила меня любимая ровным безжизненным голосом.
Я подчинился и попал исключительно в точку. Со второго куплета Элику так затрясло в истерике и пароксизме рыданий, что я еле ее удерживал в руках. Но это уже лучше бесконечного тупого рассматривания узоров ковра.
В приоткрытую дверь заглянула Альта с вопросом в глазах.
– Можжевеловки… – приказал я. – И соленой закуски.
И продолжил петь.
Пел по кругу, с начала до конца и снова с начала… Долго пел, пока истерика у обессилившей жены не кончилась.
Потом влил в нее грамм сто пятьдесят водки и подождал, пока она заснет у меня на руках. Что-то мне подсказывало, что хуже уже не будет. Я рядом.
Беда не приходит одна. В тот же день фельдъегерь привез от императора указ о моей отставке из военно-воздушного флота. И вообще из армии «с почетом». По сумме ранений… Ага… одна большая такая контузия… политическая. Кстати, уволили, не дождавшись окончания полугодового срока предписанного «лечения».
Но в сложившейся ситуации я был бы несчастней еще больше, если бы мне дали под командование дирижабль и отправили на Северное море бомбить Сиофор – столицу Соленых островов, оторвав от семьи. А так я рядом с любимым человеком, который нуждается в моем тепле. В конце концов, для кого мы все делаем в жизни, хоть в той, хоть в этой?..
Паршиво на душе. Даже подарок Имрича, который прислал мне пару новых «миротворцев», не радовал. Гоч просто сунул их в посылку Эллпе, ответную на мои апельсины, орехи и вино. Пистолеты находились в деревянной шкатулке, оформленной в лучших традициях дуэльной эстетики.
Потом пришел врач, которого я не пустил к жене до тех пор, пока она не проспится. Сон в ее положении – лучшее лекарство. Эскулап легко со мной согласился, что лучше подождать, пока больная сама проснется.
Ожидая ее пробуждения, я приказал накрыть поляну на веранде и потчевал нашего местного Грауэрмана редкой в этих краях огемской можжевеловкой и вел допрос: почему так?
В ответ доктор от медицины разводил турусы на колесах о том, что науке до сих пор не все ясно, что происходит с таинством зарождения новой жизни. И почему она в некоторых случаях не приживается еще до своего явления на свет из утробы матери.
В общем, когда Элика проснулась, доктор, непривычный к крепкому алкоголю северян, был уже никакой, просто дрова, и его со всей осторожностью отнесли в свободную комнату в атриуме. Не посылать же за ним снова. А так проспится и снова готов к эксплуатации.
Меня же водка совсем не брала. Как вода. Я только каменел в своей обиде на весь свет. Что тот, что этот…
Сидел в полутемной спальне, держа Элику за руку. За вторую ее держала Альта.
Наконец что-то наподобие улыбки мелькнуло на бледных, красиво очерченных губах жены.
– Знали бы вы, как я люблю вас обоих… – тихо произнесла Элика, переводя взгляд с меня на ясырку и обратно. – Я окрепну, обещаю… А ты мне сделаешь еще дочку? Обещай.
Конечно, я пообещал. Со всем жаром. При этом прекрасно понимал, что две подряд беременности для ее юного организма не есть хорошо. И что в следующий раз беременеть у меня жена будет только после восемнадцати лет. Путь для этого мне придется презервативы «изобрести».

Капитан Милютин Щолич благополучно для меня провалил экзамены в Академию генерального штаба и очень удивился, когда Главным управлением кадров генштаба был направлен к нам в Калугу для строительства полигона по подготовке штурмовиков для Западного фронта. После окончания стройки ему приказано возглавить как сам полигон, так и учебный процесс на нем. Все, как мы заранее договаривались с начальником ГАУ.
Я же, соблазнив капитана дармовой рабочей силой пленных, совместил военный учебный полигон с испытательным автодромом для нашей дорожной техники и новых гусеничных машин. Места пока вокруг много. Но… лучше, когда все под присмотром.
– Согласен, но только при условии, что ты проведешь к полигону железную дорогу, – продавливал свои требования капитан. – Как мы без нее и у Многана намучились, сам помнишь. Хоть узкоколейку на конной тяге, но обеспечь.
Чувствовалось внутреннее недовольство капитана тем, что его выдернули как морковку из привычной грядки и собираются неведомыми интригами мне же и скормить. А вот перспектив своих он пока не видел, так как в последнее время свой карьерный рост рассматривал только сквозь призму возможностей выпускника Академии генерального штаба. И условия свои он ставит так, чтобы от его услуг отказались.
А я соглашаюсь.
Мне на калужском полигоне не абы кто, а именно Щолич нужен. Талант у него учебный процесс организовывать.
– Будет тебе «железка». И не декавилька, а ветка нормальной колеи. Кстати, как сам Многан поживает? – спросил я его, разливая вино и придвигая поближе к гостю немудреную закуску.
– Поймал старик удачу за хвост, – завистливо процедил капитан, принимая от меня фужер. – Уже подполковник. А полигон называется теперь Королевским учебным центром. В отставку выйдет полковником и потомственным дворянином. Только вот передать титул ему некому. Детей у него нет и, по-видимому, уже не будет. А ты, я смотрю, уже майор, – кивнул Щолич на мои полевые погоны на френче.
Я только вздохнул.
– В отставку император кинул мне капитан-лейтенанта. Списали меня, Милютин. Вчистую, – пожаловался я. – Страшен я для врагов, а для своих, выходит, еще страшнее. Так что служу я теперь по гражданской части. Город строю…
– А я уж тебе, Савва, было, позавидовал, – сознался капитан, снова разливая по фужерам красное вино производства моего поместья. – Но ты – это не мы… не серая скотинка, которая живет только службой. Тебе и без службы есть чем жить. Так что давай за твою удачу и выпьем.
Я давно понял, чего Щоличу не хватает для успешной карьеры. Не умеет он себя начальству правильно подать. И по натуре слишком одиночка для такой только с виду простой организации, как армия. Но парадокс в том, что только армия и дает ему возможность карьеры. Однако генералом ему точно не быть. Куража не хватает.
– Ничего, Милютин, не упивайся грядущими бедствиями, – ободрил я его. – Край тут богатый. Женим тебя удачно. В последние годы много появилось молодых вдов с хорошими земельными владениями. А парень ты видный. Сделаешь герцогу учебный центр, как в Будвице, тоже полковником станешь.
Сидели и квасили мы в моем салон-вагоне, в котором я жил, когда находился в Калуге.
– На одних штурмовиках? – не поверил мне Милютин. – Не смеши, Савва. Я тут сгнию в капитанах, как Многан годами на своем полигоне гнил. Так бы и сгнил он, если бы не война.
– А что? Война уже кончилась? – удивился я.
– Вроде нет, – откликнулся капитан.
– Так в чем же дело? Тут в тридцати километрах филиал «Гочкиза», между прочим.
– И? – выпрямил спину капитан так, что блеснула в уходящем солнце его единственная медаль «За полезное» на широкой груди. А в глазах появился осторожный блеск. Все, что связано с «Гочкизом», в последний год сулило просто невероятные возможности.
– А еще здесь делают шикарные снайперские винтовки, – добавил я.
– Понял, – наконец-то дошло до Щолича, – не дурак. Три унтерских школы надо. Сразу не получится.
– Империя тоже не сразу отстроилась. Вздрогнем?
Вздрогнули.
– Тогда вот тебе карта, – двинул я склейку-двухверстку по столу. – Выбирай место для полигона.
– Это тут что? Болота? – Щолич медленно водил пальцем по карте.
– Болото, – подтвердил я. – К концу лета пересыхает. Но с осенними дождями снова трясина.
– А тут, как я понял, холмы?
– Да. Три сопки там есть. И роща, но ее не трогать.
– Почему?
– Это не твоя лесная Огемия. Рощ в здешней степи очень мало. И деревья там реликтовые. Как бы еще насаждать лесополосы не пришлось.
– Сколько отсюда будет до ближайшей станции?
– Двенадцать километров, – показал я по карте, как пройдет полигонная ветка «железки» через Калугу.
– То, что нужно. А лес и из Огемии можно привезти по железной дороге. Или с севера империи. Бюджет, надеюсь, на это есть?
Я понял, что полигон состоится и можно по этой теме больше не париться. Щолич, этот неугомонный карьерист, загорелся идеей стать полковником. Как он умеет пахать, я видел. Сам служить будет на совесть и всех подчиненных построит по ранжиру, но поставленную задачу выполнит.
А пока требуется от лагеря военнопленных на место будущего полигона подкомандировку ставить.
Опять лес нужен.
Ну что ж, на этот раз напряжем имперское министерство. Инициатива шла от них. А инициатива в армии наказуема ее исполнением.

Окончательно поняв, что в одиночку мне тракторный завод не потянуть, пошел на поклон к совету директоров «Рецких дорожных машин», сокращенно РДМ, предложив построить новое предприятие как филиал этого уважаемого общества, в котором я сам крупный пайщик.
Заработанная мною на конструкциях дорожных машин репутация и развернутый бизнес-план впечатлили компаньонов, и необходимые средства были выделены. Все же у колесных рутьеров проходимость была не сказать что совсем уж паркетная, но и внедорожником его нельзя было назвать. Скорее – вседорожником, но дорога должна уже быть. Хоть какая. На строительстве сухого дока в Калуге колесные паровые бульдозеры часто самозакапывались в рыхлый грунт по ступицы.
Представил уважаемому собранию варианты гусеничных движителей, которые успел за зиму запатентовать. В сумме вышло двадцать два патента. И все их пришлось вложить в этот филиал как взнос в уставный фонд дочернего РДМ завода «Рецкий трактор» с локализацией его в Калуге.
Придержал на будущее для себя только торсионную подвеску. Я помню, какой блеск был в глазах кронпринца, когда он мечтал о бронированных машинах поля боя, разглядывая вмятины от снарядов на броневагоне. Но для начала мне нужен был тракторный завод. Броневики потом уже на его базе можем попробовать склепать.
Одновременно рассматривали проект четырехосного восьмиколесного рутьера инженера Унцла, но совет директоров им не впечатлился. Я знал, в чем тут собака порылась, но… независимая подвеска каждого колеса, как на российском бронетранспортере, – дело здесь пока далекого будущего. Додумается до этого мужик сам – я ему дорогу переходить не буду.
Но так как такие творческие люди на мостовой не валяются, я его сманил к себе на тракторный. Заодно помог запатентовать сам принцип восьмиколесного движителя 8х2. Мне чужого не надо. Заодно посмотрю, догадается ли перец самостоятельно до полного привода? Догадается – будем и дальше «опылять» правильными решениями.
Порадовали меня директора и тем, что «Рецкие дорожные машины», благодаря большой государственной программе дорожного строительства в Реции, вышли в прошлом году на рентабельность в три процента. Старт-ап закончился успешно, в этот год они вступили с оптимизмом и видят всех своих пайщиков с прибылью.
Хорошо бы…
Опытные образцы гусеничных тракторов под маркой РДМ-Т55 с трофейными вертикальными паровыми машинами по 55 лошадиных сил (теми, что я из Будвица привез) и подвеской на двух балансирных каретках с плоскими, слабо оребренными широкими гусеницами довольно быстро сваяли в экспериментальном цехе РДМ.
Подвеску для трактора я тупо скопировал со старенького советского ДТ-75, который работал у нас на хуторе дома, на Земле, и которую не раз мне приходилось чинить и перебирать собственными ручками. С отцом и его братом – дядей Володей.
Машина с баком горючего сзади, с приводом на задние колеса, со звездочкой передачи тяги гусеницам. Натяжение гусеницы на переднем ленивце. Деревянная неостекленная кабина водителя спереди. Пост механика сзади. Между ними ферма управления отвалом – оно пока канатное. Не потянуть мне сейчас гидравлику. Нет пока таких точных станков. Вообще-то есть… но только для производства амортизаторов для пушек. Не достать и за взятку.
Даже человек такой повышенной проходимости, как Плойко, отступился от такого заказа, что и отписал мне в покаянном письме.
Даже Ночная гильдия Будвица только развела руками. Им чего-нибудь попроще бы. Водочкой торговать, девочек крышевать… На контрабандистской лайбе такую габаритную тяжесть не утащить по коварному Северному морю. Хотя в Скании такие станки на продажу есть. Да даже если и утащить, то каким способом его выгрузить на необорудованный берег? Пока Щеттинпорт наши не возьмут, и думать о таком они даже не будут. Вот и весь их сказ.
А принц Бисер ничего не дал. Своим не хватает. А я теперь вроде как уже ему и не свой.
С имперцами я и сам связываться не стал. Там вход рубль, а выход десять. Не стоит пока овчинка выделки. Навьючат так, что сам не рад будешь.
Питание машины сразу поставили нефтяное с возможностью переделки на лигроин в будущем. В нефтедобывающей Реции это сами ушедшие боги велели. РДМ мобильные паровые машины с угольным питанием делало только по заказам за пределы герцогства.
Испытания проходили оба трактора на пахоте и в качестве бульдозеров на расчистке строительных площадок от чернозема для пары лагерей пленных, взятых этой зимой на Ныси.
Тюльпаны отцвели, и степь выглядела как обычно – жухлой прошлогодней травой.
Лемехи прицепного плуга разом вонзились в никогда еще не паханную целину. Трактор дернулся, потом еще, механик с заднего поста по моему сигналу добавил вброс топлива с форсунок в котел, поднял пар, и пошло все по струночке, отваливая с лемехов взрезанную целину, обнажая жирный девственный чернозем…
Все равно надо пахать поля под пшеницу, капусту, морковь и земляной клубень, похожий на земную картошку, но несколько другого вкуса. Мне не только рабочих, но и пленных кормить надо круглый год по три раза на дню. Так почему не здесь, под боком, устроить кормовую базу? Колхоз не колхоз, но заводское подсобное хозяйство.
Машины показали себя отлично, хороший получился трактор, мощный. Сам не ожидал. Будем смотреть, как он с двигателем Болинтера себя поведет. На Земле с подобными недодизелями трактора выпускались до середины двадцатого века. Но у наших движков пока моща не выходит за тридцать три лошадиные силы. Меньше – пожалуйста. И с понижающими передачами пока у Болинтера ничего не получается. Флот, насосы, узкоколейки – вот это для него. Но и этого уже немало. На ту же полигонную ветку автомотрису поставить – уже дешевле паровоза в эксплуатации.
Прицепной плуг на шесть двойных лемехов трактор Т-55 по целине тащил не сказать чтобы совсем легко, но без большого напряга, хоть и медленно, но ровно.
И вот тут-то мы вместе с инженерами из экспериментального цеха РДМ поймали свой день славы и почти благоговейного внимания от пленных, подавляющее большинство которых были в мирной жизни крестьянами. Я даже ругать никого не стал, что бросили работу. Все потрясенно смотрели, как вонючая железяка, шипя паром и лязгая гусеницами, легко заменяет дюжину пахарей и двадцать четыре вола. Лошадь или стирха целину пахать здесь никогда не ставили – надорвется.
Боронили трактора пашню еще лучше, чем пахали.
Объем работ, который планировали выполнить за неделю кучей людей, сделали за день. Двумя тракторами.
Из пленных выделили постоянную сельскохозяйственную бригаду – на ручной сев (сеялки к трактору еще не сделали). Остальным трудиться на поле разрешали кратковременно, в качестве поощрения за хорошую работу. Отдых для крестьянской души. Еще Генри Форд придумал после семи месяцев на конвейере отправлять своих рабочих – бывших фермеров на три месяца попахать на селе. В качестве отпуска! Если такое в Америке работало, то почему у меня не сработает?
За рычагами сидел я сам – никому первую пахоту не доверил. И такой кайф словил… Дома это была работа, а тут наслаждение оргиастическое. Чего не хватало для полного счастья, так это рева мощного дизеля в ушах. Паровая машина тихая, больше шипучая, чем гремучая.
Заодно на генплане разметили площадки для будущего элеватора – он тут уже придуман до меня, а также передовой паровой мельницы и зимнего овощехранилища.
Хлеб пока все пекли сами в лагерях в обычных печках. И на себя, и на вольняшек. Пекарей среди пленных было много.
Но на перспективу я оставил в генплане квадратик для хлебозавода вблизи промзоны. Если фешенебельный район прекрасно обслужат малые пекарни с их разнообразным ассортиментом на любой вкус и кошелек, то снабжение пролетарских кварталов лучше централизовать и поставить хлебные лавки на пути от предприятия до дома. Работа пока здесь у всех в шаговой доступности. Никто не желает ездить далеко каждый день. И не только здесь. Скажи кому, что в земной Москве на работу добираются час-полтора в один конец, не поверят.
После революции большевики объявили «мир хижинам и войну дворцам» – уплотнили либеральную интеллигенцию и из больших профессорских и адвокатских квартир в центре столицы создали такой советский уникум, как коммуналки… «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Где ванные заколачивали досками, так как жильцы не могли договориться об очереди на их уборку. Да кому нужна буржуйская ванная, когда недостатка в банях Питер никогда не испытывал? Продержались рабочие в центре города недолго, ровно до того момента, как снова заработали заводы и они сами добровольно переселились обратно в рабочие слободки и заводские казармы, чтобы по утрам слышать заводской гудок и не торопясь минут за десять дойти пешком до проходной, не тратя на трамвай ни время, ни деньги.
Рабочие из центра города ушли, а большие коммуналки остались. До самого конца советской власти, когда их стали расселять квартирные барышники.
За генеральный план развития города архитекторы получили рецкое подданство, а я – гражданское звание коммерции советника, которого нет в официальной имперской Табели о рангах, но которое по отдельному императорскому указу дает генеральский почет и право отзываться на «ваше превосходительство». Жалованья к такому званию, естественно, не полагалось. Специально это звание введено для купцов и фабрикантов еще полвека назад, для того чтобы спесивые аристократы не имели возможности нагибать нужных монарху предпринимателей.
Теперь я не военный. Теперь меня можно и возвысить, несмотря на молодость. Зависти у аристократии это не вызовет.
И точно. Придворные герцога стали меня за глаза иронично дразнить «коммерции камергером». Я не обижался. Очень точная формулировка того, что я делаю при герцоге.

5

Объезжал лагеря военнопленных на пару с Бьеркфортом. Любовались красотами рецкого края и цветущими в эту пору деревьями миндаля. Говорили о его будущей книге. Генерал даже картой обзавелся, отмечая на ней маршрут своего «ледяного рейда» по дням.
Бьеркфорт знакомился с новой службой. Я отбирал себе станочников – дальше тянуть было нельзя: имперское Министерство промышленности поставило мне первую партию заказанных станков, новых, как и обещал асессор.
Выехали на это мероприятие с генералом сразу после весенней охоты на гусей в горах, которой оба остались довольны. Оттянулись в полный рост. И природой, и стрельбой, и пикником. Особенно охотничьими трофеями. Азартен генерал…
А уж мои соседи и вовсе ходили гоголем, потому как водку пили на природе вместе с настоящим генералом и героем войны. Самим Бьеркфортом, которого все газеты славословили. Они этим еще лет десять хвалиться будут. Если не до смерти.
Прохаживаясь по лагерям пленных царцев, я ловил себя на том, что очень внимательно вслушиваюсь в ругань капо и в то, как в ответ огрызается контингент. В обрывки разговоров пленных между собой.
Но ничего похожего на русскую речь я не обнаружил. К большому своему душевному облегчению. А то ведь аллюзии в голове разбегаются тараканами. Царство… да еще на востоке… подсознательно русских видишь, несмотря на то что здесь совсем другой мир.
Среди военнопленных из царцев квалифицированных рабочих оказалось очень мало, как правило, из саперов или артиллеристов. Но пушкари в плен попадают редко.
Больше набралось республиканцев. Особенно по разнообразию рабочих специальностей. Иной раз очень редких, вроде лекальщиков. Даже оторопь брала на такое расточительство людского ресурса республиканским правительством. Таких высококвалифицированных рабочих – и на убой! Но там у них всеобщее равенство. Не смог откупиться – служи.
Островитяне тоже попадались, но их количество было исчезающей величиной, как и численность их войск на Западном фронте. А на востоке Щеттинпорт еще пока не взяли на штык.
Забавный факт: виноградарей и виноделов окрестные помещики давно выкупили у начальников лагерей – отогузских офицеров. Как и маслоделов с сыроделами. Нарушение инструкции по содержанию пленных налицо, взятки опять же, но, посовещавшись, мы с генералом решили оставить все это без последствий. Так державе больше пользы. У помещиков за время войны из-за мобилизации оказался суровый дефицит не только в поденщиках, но и в основном персонале. А так они обязались кормить взятых под свою опеку пленных круглый год. Да и тем приятнее жить в отвязанном состоянии, а не ходить строем за «колючкой».
Когда списки рабочих специальностей были заготовлены, выстроили на плацу всех пленных, изъявивших желание работать на заводах, которым я и толкнул краткую речь.
– Если кто из вас думает, что таким образом он избавился от тяжелой работы с землей и камнем на строительстве дорог, тот зря надеется на легкую жизнь. Те, кто не подтвердит свою квалификацию на месте, будут немедленно расстреляны за саботаж и обман. Это гарантирую вам я, Кровавый Кобчик. Так что кто в себе не уверен, могут уйти из этого строя сейчас без последствий для себя. Разойдись.
На повторном построении после обеда недосчитались до трети «добровольцев».
Заново сверили списки, разбили всех по специальностям. От каждого взяли подписку о добровольном сотрудничестве и ответственности за саботаж. На этом отсеялось еще примерно процентов десять тех, кто не хотел связывать себя подпиской. Мало ли как она после войны аукнется?
Я не возражал. Колхоз – дело добровольное. Помощь врагу во время войны тем более.
Оставшихся – человек примерно сто двадцать построили в колонну и под конвоем удетских кирасир отправили пешим ходом в Калугу, где для них заранее подготовили пересылку.
– Серьезный у тебя подход, – не то похвалил, не то осудил мою речь Бьеркфорт, закладывая пальцем брошюру с моим наставлением по гигиене лагерей, инспектировал он эту сторону жизни пленных в первую очередь. Он не желал войти в историю человеком, у которого пленные мрут как мухи.
– Они мне, ваше превосходительство, будут детали к пулеметам точить. Так что отсеивал я возможных саботажников и бракоделов, – ответил я, – чтобы потом мне с ними не мучиться и не брать лишний грех на душу. Я ведь не блефовал, когда говорил о расстрелах.
– Да… Конечно… – задумчиво проговорил Бьеркфорт. – После того как ты расстреливал своих интендантов, на врага рука не дрогнет. Только мне тяжело этих людей сейчас рассматривать как врагов. Враг на поле боя и с оружием в руках.
– И все же я не был бы столь благодушен к ним, ваше превосходительство. Условия содержания пленных должны быть человеческими. Но ничего даром. Их на нашу землю с оружием в руках никто не звал. Кстати, к вам прикрепили выездного судью военно-полевого суда. Так что всех нарушителей дисциплины и воров к нему отправляйте. Он найдет им место на каторге. Лет на десять. Каменоломен тут много. Но это будет уже не ваш приказ, а вступление в силу законного решения суда.
Бьеркфорт задумался.
Сам я был доволен результатом. На такое количество квалифицированных специалистов с одного большого лагеря и не надеялся даже. А как пленных рабочих использовать – я уже продумал. Детали – они и есть детали. Главное – сборка, к которой их никто никогда не допустит. А простых деталей в любом изделии много. Остальных вполне можно задействовать на продукции гражданского назначения – тех же керогазов, к примеру. Для стимула я даже зарплату платить им буду. Немного – как своим рецким ученикам платим. И лавку им с табаком, мыльно-рыльным и сладким поставлю. В другом месте они и этого не увидят.
Дальше наш путь лежал в горы. В старый феодальный замок, который герцог отвел под уединенное проживание пленным офицерам. Все пленные генералы содержались в императорском поместье под Химери, поближе к генеральному штабу, который с ними часто консультировался по многим вопросам, чего я откровенно не понимал. Допросить это одно, а вот консультироваться с врагом по вопросам ведения войны – это в голове у меня не укладывалось.
Бьеркфорт чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Быть надсмотрщиком над пленными, хоть и самым главным, ему претило. Что поделать – он был человеком старой формации. Романтической. Любой узник, будь он хоть из прожженных уголовников, вызывал у него сочувствие самим фактом своего нахождения в узилище.
Даже охрану ему мы с герцогом просто навязали. Ох он и возмущался тем, что в его охране сразу два ручных пулемета, которых на фронте не хватает у кавалерии.

Долина радовала глаз своим цветущим видом. Здесь весна полностью вступила в свои права. Цветами покрылись даже дикоросы на горных склонах. А воздух, настоянный на цветочных ароматах!.. Если была бы возможность его продавать, от покупателей отбоя бы не было. Просто кусочек рая, до которого мы доехали по приличному шоссе, построенному пленными в прошлом году.
Замок Гринель венчал высокий холм, запирающий вход в долину. Единственная дорога в нее проходила мимо него. Все другие места были непроходимы. Природой так предусмотрено или с помощью людского труда устроено – по прошествии столетий уже не разобрать.
Дорожное полотно достаточной ширины, чтобы без проблем разъехались две телеги, состояло из отесанных булыжников, а начиная с входа в ущелье – уже из плотно подогнанной каменной брусчатки «елочкой». Через многочисленные ручьи с гор были перекинуты прочные каменные мостики. Любит герцог свою долину. И предки его любили свой домен.
Сама фортификация была устроена так, что въездная дорога в замок огибала его полностью по спирали и круто разворачивалась перед самыми воротами. Даже нормального тарана на этой площадке не поставить. Не говоря о том, что практически к воротам его и не подтащить под постоянным обстрелом.
На въезде в долину сразу за мостом через узкую бурную речку стояло капитальное двухэтажное каменное здание контрольно-пропускного пункта, оборудованного шлагбаумом. Службу нес большой наряд. Примерно половина взвода горных стрелков. Здесь у нас проверили документы и пропустили дальше. Пояснили, что даже для жителей долины с начала войны въезд только по пропускам.
В начале ответвления от дороги в сам замок стоял еще один КПП. С полевым телефоном.
К самому замку наш поезд из трех колясок пропустили только после отданного распоряжения сверху, и то дали провожатого, хотя, казалось бы, где тут можно заблудиться?
Снизу замок казался намного меньше, чем он есть на самом деле. Такой вот оптический обман и хитрость средневековых строителей.
В проеме открытых ворот перед внешним двором, в котором сконцентрировались все службы – конюшня, кузня, кордегардия, нас встречал сам комендант замка и офицерского лагеря для военнопленных – полковник Бакфорт. Пожилой уже человек, полностью выслуживший все пенсионные сроки, но еще бодрый такой живчик.
Сразу за нашим въездом ворота закрыли.
Полковник представился. Кто мы такие, ему уже сообщили по телефону, и он, выразив нам свое удовольствие знакомством сразу с двумя имперскими рыцарями, повел нас в свой кабинет, откуда был виден внутренний двор замка.
В окно хорошо просматривалось, как пленные офицеры совершают моцион.
Бьеркфорт был одет по полной форме. Я же со своей полевой формы снял погоны, так как выступал в качестве камергера герцога, официально надзирающего за эксплуатацией его собственности. Это чтобы не путать собеседников, которые, узрев майорские погоны, обязаны были бы обращаться ко мне «ваше превосходительство». Нельзя так издеваться над военными.
Полковник, кинув взгляд в окно и убедившись, что там все в порядке, стал вводить нас в курс дела.
– Здесь у меня, ваши превосходительства, двести шестьдесят два подопечных в офицерских чинах. Из них штаб-офицеров девяносто два. Им оставлены для услужения их же денщики. Плюс республиканский фельдфебель с хозяйственной командой из пленных рядовых видом поприличней. Итого триста пятнадцать человек контингента. На охране и обороне рота горных стрелков. Происшествий нет. В карцере никто не сидит.
– Что-то маловато офицеров, – удивился я. – Мы на Восточном фронте их гораздо больше в плен взяли.
– Здесь только те пленные офицеры, которых к нам изначально отправили с Западного фронта еще в прошлом году. И с тех пор к нам прислали не больше двух десятков штаб-офицеров, которые до того отбывали свой плен в поместьях тех аристократов, кто их пленил. Теперь такое запрещено. Но мы не единственный такой офицерский лагерь в старом замке. В империи еще есть десяток подобных. Просто у нас в Реции такой один.
– Не скучно им тут? – спросил Бьеркфорт.
– Плен, экселенц, вообще дело скучное, – отозвался полковник. – Я на себе испытал это в прошлую войну. Но в замке неплохая библиотека, и пленные дорожат правом ею пользоваться. Есть бильярд. Два раза в год, в теплое время, у них есть возможность отослать или получить письмо от родных. Через Швиц. Даже посылки им присылают.
– Надеюсь, не со снастью для побега? – настороженно спросил генерал.
– Что вы, экселенц, посылки проверяются на предмет запрещенных вещей, и из замка сбежать невозможно. Но даже если пленник и умудрится выбраться за стены, то на пути у него два КПП, которых не обойти, а в долине крестьяне только этого и ждут. Объявленная премия за поимку беглеца – целых два золотых.
– И попыток побега не было? – спросил я.
– Нет, ваше превосходительство, – ответил комендант. – Не было. Тем более что контингент тут находится с начального периода войны, когда еще не возникло окопное ожесточение сторон. Да и обращаемся мы с ними хорошо. Правда, не лучше, чем обращались со мной в республиканском плену. Итак, пока готовят обед, я бы хотел узнать, что именно вас интересует в моем хозяйстве?
– Все, – вздохнул генерал. – Мне интересно все, раз меня поставили на такую службу.
– А вам, ваше превосходительство? – повернулся полковник ко мне.
– Меня интересуют личные дела пленных офицеров. И после их просмотра я хотел бы поговорить с некоторыми из них, но так, чтобы этого не увидели их товарищи.
– Такое тоже возможно, – кивнул полковник. – И если все предварительные пожелания высказаны, то прошу пройти в мою трапезную. Похвалюсь, что личный повар у меня тоже пленный – из лучшего ресторана Лютеца. Любую кухню мира готовит, не только республиканскую.
Полковник открыл дверь и сделал приглашающий жест рукой.
– Прошу.

Личные дела офицеров были тоненькими. Стандартная анкета. Описание обстоятельств попадания в плен. Замечания по соблюдению режима содержания. Наказания и поощрения. Жалобы и предложения, поступившие от самого пленного. Все.
Писарь – пожилой фельдфебель – пояснил, что споры между собой пленные офицеры решают сами, устроив что-то вроде суда чести в составе трех полковников. И стараются к своим разборкам администрацию замка не привлекать.
– Нам же работы меньше, ваше превосходительство, – заключил писарь свою речь немудреной сентенцией.
– И что, совсем ничего примечательного не было? – поинтересовался я.
– Разве что поначалу некоторые офицеры любили пилить и колоть дрова, но как только появился их суд чести, то он им это запретил. Пришлось создавать хозяйственную команду из рядовых, переведя их сюда из полевого лагеря. На них все обслуживание господ офицеров. Еще денщики дневалят на кухне по очереди.
– Кухня у них общая?
– Так точно. Все – и офицеры, и рядовые питаются из общего котла. Охране еду готовят отдельно, согласно инструкции. К ее кухне пленные не допускаются. Вино пленным выдается на общих основаниях из замковых подвалов. Они тут обширные.
– А чем занят основной контингент?
– В основном спорят между собой о внутренней политике республики, но так… больше теоретически, потому как газеты мы выписываем только имперские и из Втуца.
Отложив в сторону дела инженеров и артиллеристов для более внимательного рассмотрения потом, я бегло листал подборки, посвященные кавалеристам и пехотинцам, пока не зацепился краем глаза за дело пехотного старшего лейтенанта, который закончил гражданский вуз – Высшую инженерную школу. И гражданская профессия была указана – сталевар.
Инженеров и «богов войны» живьем прогнал просто конвейером. Мнения офицеров как под копирку написаны. Никакого сотрудничества с врагом, ибо это противно офицерской чести. Даже колка дров в их среде считается таковым деянием. Но конвейер конвейером, а провозился я с ними до ужина.
За ужином Бьеркфорт пел дифирамбы коменданту о состоянии замка.
Полковник светился от удовольствия, получая заслуженные похвалы от нового непосредственного начальства.
– Савва, – сказал генерал, вытирая губы салфеткой, – мы здесь остаемся на ночь. Утром двинемся обратно, если ты свои дела завершил.
– Как скажете, ваше превосходительство, – откликнулся я, из вредности заменив «прикажете» на «скажете». Показав тем самым даже не Бьеркфорту, а полковнику, что мы с генералом из разных ведомств, но я уважаю его возраст и то, что он на чин выше меня по рангу.
Тонкая республиканская кухня меня не впечатлила. Простые рецкие блюда мне нравились больше. Но Бьеркфорт даже вызвал повара в трапезную, чтобы воздать хвалу его талантам. Трудно сказать, кто был больше этим польщен – сам повар или полковник, которого он постоянно кормил.
Повара этого, несмотря на то что у себя дома он был столичной звездой люксового общепита, в армию мобилизовали на общих основаниях, и воевал он не кухарем, а капралом в пехоте первым номером механического пулемета. Таким вот образом власти республики не давали забывать солдатской массе о всеобщем равенстве в республике.
Впрочем, вполне легально в той же республике можно было от призыва откупиться крупной суммой в Фонд обороны. И никого это там не удивляло и не вызывало сомнений в принципах демократии. Это лишний раз меня убедило, что демократия – всего лишь способ власти богатых над бедными, а все остальное пропагандистская трескотня.
Поблагодарив щедрого хозяина стола за ужин, я приказал привести ко мне этого пехотного сталевара в бильярдную. Чуйка подсказала, что переговоры в кабинете будут напоминать разделяющую нас фронтовую линию окопов, а канцелярский стол – бруствер. Для моих целей лучше всего подходит неформальная обстановка.
Звали заинтересовавшего меня человека Эдмо Мурант, старший лейтенант 11-го линейного пехотного полка. Тридцати лет. Среднего роста шатен с тонкими усиками и серыми глазами. Тонкокостный. Впрочем, внешности самой заурядной. Чтобы нравиться женщинам, таким надо иметь или толстый кошелек, или известность, ибо интимное знакомство со знаменитостью женщинам льстит и дает возможность задирать нос среди товарок.
– Чем я обязан чести удостоиться внимания самого Кровавого Кобчика? – Лейтенант разбил шары и пошел вокруг стола выглядывать выигрышную позицию.
Говорил республиканский лейтенант на хорошем имперском языке с легким акцентом. Впрочем, курс высшего технического института предполагал наличие такого знания. Наука и техника в этом мире до войны на всей планете была наполовину имперской. И все в цивилизованном мире выписывали техническую периодику из империи.
«Ершистый парень, – подумал я. – Он что, специально нарывается? А «сарафанное радио» в этом лагере поставлено отменно. Охрана моя, что ли, проговорилась местным, кто я? Зайдем тогда с другой стороны».
Разлил я в бокалы коллекционное вино из герцогского подвала, отставил в сторону кувшин и переспросил с легкой ехидцей:
– От известия, что их посетил сам Кровавый Кобчик, я надеюсь, среди контингента не случилось медвежьей болезни?
Лейтенант пригубил темно-фиолетовое, почти черное вино, кивнул, причмокнул довольно и ответил:
– Вроде нет. Хотя догадки ходили самые фантастические. Кстати, как это оно – резать людей ножом? – И лейтенант коротким точным ударом забил шар в лузу.
– Так же, как и стрелять в них, – ответил я спокойным тоном. – Никакой разницы. Разве что когда стреляешь, то не чуешь гнилого запаха изо рта врага. Результат один – ты отнимаешь жизнь, которую не ты дал. Легче всего убивать людей, наверное, корпусным артиллеристам. Они никогда не видят, как от их снарядов за десяток километров разрывает солдат на куски. Иногда даже своих… от «дружественного» огня. На втором месте по легкости убийства стоят воздухоплаватели. Они видят, как от их бомб погибают, но люди сверху кажутся муравьями. Есть в той картине с неба что-то ненастоящее. Больше от игры. – Вот черт, чуть было не ляпнул «компьютерной». – Стрелок в окопе хотя бы видит, как от его пули человек падает и больше не встает. Ближе кавалеристы, которые рубят врагов саблями. Так что, по моему мнению, убивать ножом намного честнее. Враг в состоянии тебе ответить тем же. Ты сам от него на расстоянии вытянутой руки.
– Интересная философия… – покачал головой лейтенант. – Никогда о таком не задумывался. Тем более никогда не рассматривал вопрос с такой стороны… А вот то, что ваш граф погиб от нашей шрапнели, а резали вы царцев на другом конце страны, – это как соотносится с вашей горской моралью? – Лейтенант снова загнал шар в лузу.
– Союзники несут солидарную ответственность, – ответил я.
– Понятно, – пробормотал лейтенант и снова ударил кием по шару. И снова в лузу.
Мне он так и не дал сделать ни одного удара.
– Хорошо играете, – похвалил его я.
– А что тут еще делать? – пожал он плечами. – Год ежедневных тренировок кого угодно сделает мастером. Однако партия. Еще разочек? Дам фору в три шара, и ваш удар будет первым, ваше превосходительство. Кстати, а каков ваш воинский чин? Судя по орденам, вы фронтовой офицер.
– Равный армейскому майору, – ответил я честно, но обтекаемо.
– То есть вы не армеец?
– Как сказать… Начинал службу в инженерных войсках, продолжил в артиллерии, а закончил свою военную карьеру воздухоплавателем. Капитан-лейтенантом.
– Не всем так везет, – усмехнулся республиканец. – Но вроде как война не кончилась, а вы на гражданке уже?
В ответ я только показал рукой на золотой знак за ранения на моем кармане и предложил:
– Еще вина?
Лейтенант понимающе кивнул и согласился:
– Не откажусь от такого нектара. Это не та кислятина, которой нас тут потчуют постоянно.
– Разливайте, – предложил я, – и присядем к камину. Играть я больше с вами не буду. Не люблю проигрывать, а выиграть у вас мне не хватит умения. Так что лучше просто побеседуем. Итак… – Я подождал, пока Мурант присядет и нальет нам вина. – Обычный среднестатистический субалтерн республиканской пехоты имеет за плечами неполную среднюю школу и два года военного училища. У вас же диплом престижной Высшей инженерной школы с отличием, а вот военного образования в вашей анкете я не нашел. Не удовлетворите мое естественное любопытство?
– Вы, случайно, не в контрразведке служите? – мило улыбнулся лейтенант.
Он вообще был хорошо воспитан и имел неплохие манеры. В отличие от меня.
– Для имперской контрразведки надо иметь окончание фамилии на «-форт», – усмехнулся я, припомнив, как сам штурмовал контрразведку в Будвице. – А у меня только «-верт». И то недавно. Я занимаюсь заводами, железной дорогой и строительством. Немного коневодством. Но это уже так, хобби. Немного наукой – я доктор химии.
– Какого университета?
– Швицкого горного института.
– Кажется, я про вас что-то читал, связанное с химией… – попытался он вспомнить. – И не так давно. Там еще было про пояса для женских чулок.
Но я его перебил с легким раздражением:
– Это не суть важно. Если хотите, то курите, лейтенант.
– Я не курю, ваше превосходительство. Мне достаточно этого великолепного вина.
– Тем лучше. Я тоже никогда не курил. Но вы не ответили на мой вопрос.
– Я окончил добровольческие курсы офицеров национальной гвардии при Инженерной школе. Для студентов. Это избавляло от призыва на срочную службу рядовым. После этих курсов нам присвоили звания лейтенантов инженерных войск. И еще курсы повышения квалификации офицера при поступлении на службу в армию. Больше я военному делу нигде не учился.
– Вы инженер. Почему тогда пехота?
– Так получилось. В инженерные войска меня не хотели брать из-за моей скандальной репутации в инженерных кругах, а в артиллерии у нас по традиции, как и в кавалерии, представители старых фамилий заправляют. Дореволюционных. Из недобитых в революцию аристократов. Я для них плебей. Остался для меня только самый демократичный род войск. Но и там я даже до ротного командира не дослужился. Хотел выйти в отставку и уехать в колонии, но тут началась война…
– А что такого страшного случилось в инженерных кругах?
– Вы понимаете в технике, ваше превосходительство? Или только в химии?
– У меня диплом техника-механика, – похвастал я, – и мантия почетного доктора Будвицкого политеха.
– Уже лучше. Значит, вы представляете себе процесс плавки стали?
– Более или менее. В общих чертах.
– Так вот я изобрел новую печь, в которой можно получать сталь с заранее заданными свойствами. – И он гордо выпрямился в кресле, ожидая аплодисментов.
Оба-на… Я весь превратился в одно большое ухо. И, чтобы проверить, не прожектер ли он пустозвонный, кинул идейку под видом вопроса:
– Конвертер с кислородным наддувом?
– Нет, не конвертер. Его изобрели до меня. Правда, я не слышал никогда про кислородный наддув. Только про воздушный.
Кувшин опустел, и я кликнул часового, который снаружи караулил бильярдную комнату, чтобы нам никто не помешал, и приказал доставить еще вина. Такого же…
Повернувшись к инженеру-пехотинцу, пояснил:
– Как химик я считаю, что наддув чистого кислорода будет продуктивней наддува просто воздухом. Участвует в реакции окисления только кислород. Остальные газы – балласт. Только отравляют атмосферу.
Ну не говорить же ему, что в моем мире электродуговой и кислородно-конвертерный способы плавки сталей давно уже вытеснили все остальные, кроме совсем уж отсталых мест. Но вся проблема заключается в получении чистого кислорода в промышленных количествах. А это – криогенная аппаратура, совсем недоступная здесь по уровню технологий. В первую очередь из-за отсутствия магистрального электричества большой мощности.
– Интересная мысль, – поддакнул мне лейтенант.
– Но пока неосуществимая, – добавил я. – Это вам не баллон накачать для ацетиленовой сварки. Это сотни тонн. Так что представляет собой ваша печь? Она запатентована?
– Да, запатентована. Как же иначе? – И лейтенант мне прочитал целую лекцию про существующие в этом мире способы плавки сталей, из которой я понял только одно – его печь чем-то смахивает на земной мартен.
– Вам дали построить такую печь?
– Только одну. Маленькую. Макетную. На пятьсот килограммов металла. Для доказательства эксперимента за счет государства при защите важного патента. А потом ни один фабрикант не пожелал со мной связываться, считая, что эксплуатация рабочего на пудлинге им обходится дешевле новых капитальных вложений. Прибыль их кумир, а сверхприбыль – бог.
– И чем ваша печка отличается от тигельной плавки спецсталей?
– Количеством. Можно сразу получить две с половиной тонны стали за одну плавку в течение пяти часов. Представляете масштаб? Если грубо обобщать, то выход в сутки – пять тонн стали при двухсменном режиме. А футеровку днища печи заменять только через две сотни плавок. Тигель же, если он только не платиновый, одноразов. И у меня есть расчеты, здесь уже сделал от скуки, что возможно построить печь, дающую пять тонн стали за одну плавку, и объединить ее сразу с прокатным станом. Чтобы не нагревать снова болванку для прокатки.
– Так за что же вас коллеги подвергли остракизму?
– Я нарушил молчаливое соглашение фабрикантов и инженеров в отношении рабочих. Стал фабрикантов клеймить позором в печати, что они не видят дальше своего носа. В ответ мне прилепили кличку социалиста, хотя я не считаю, что люди равны по своей природе, а моя печь как раз у рабочих отнимает их места на заводах. Мне просто везде дали от ворот поворот. Бойкот работодателей называется. А позже и вовсе занесли в черный список неблагонадежных для существования конституционного строя республики. Государственная служба для меня также закрылась. Осталась только армия, где пока в пехоту берут всех. Но и тут я не пришелся ко двору. Пехотные офицеры, которые произошли от революционных солдат, быстро у нас превращаются в наследственную касту. Мне не раз давали понять, что я занимаю чье-то место, которое не мое «по праву». Вот я и собрался подать в отставку и уехать на южный континент в колонии. Конкретно в Габонию, где есть хорошая железная руда и недалеко от нее известняк правильной породы, что, кстати, встречается не так уж часто. И построить свою печь там, чтобы не возить туда рельсы из метрополии морем – там как раз собрались железную дорогу строить. Даже списался с губернатором и получил его принципиальное согласие. Но тут война… плен… Я удовлетворил ваше любопытство, ваше превосходительство?
– Да, – согласился я. – Вполне.
Тут нам принесли новый кувшин с вином, и я разлил немного по фужерам.
Попробовав и удостоверившись, что оно идентично предыдущему, лейтенант задал несколько наглый вопрос:
– Кстати, если вы армейский майор по рангу, то почему вас все титулуют превосходительством? Даже наш комендант, который страшный уставщик.
– Я придворный генерал. Камергер его светлости герцога Ремидия, которому принадлежит этот замок и эта долина на правах домена. Вы все здесь его гости.
– Гостей можно было бы и лучше кормить, – усмехнулся лейтенант.
– Ну, на то есть инструкция от императора. Вы не будете ни на грамм получать больше довольствия, чем получают у вас наши пленные. Принцип зеркальной справедливости.
– А если наши идиоты из правительства начнут ваших пленных морить голодом?
– Тогда в дело вступает другой принцип: кто не работает, тот не ест. Кстати, такой плакат висит над воротами каждого лагеря военнопленных для рядовых солдат.
– Ваше превосходительство, мне кажется, что именно вы – социалист, – усмехнулся он.
– Ни в коем разе. Я считаю умственный труд такой же работой, как и физический. Кого терпеть не могу, так это рантье.
– А кто их любит? – буркнул инженер.
– Вам тут, дорогой Эдмо, не надоело сидеть? – приступил я к осаде.
– Надоело, как и всем.
– Тогда у меня есть к вам предложение, подкупающее своей новизной…
– Ну-с, с этого надо было и начинать… – Глаза Муранта засверкали молниями. – На врага я работать не буду. Пусть опухну со скуки здесь. – Лейтенант поставил бокал на стол, встал с кресла и застегнул пуговицу у ворота. – Честь имею, ваше превосходительство. Благодарю за вино и приятную беседу. Позвольте откланяться.
И пошел к выходу четким шагом.
– Стойте, Эдмо. Я не договорил.
Лейтенант развернулся у двери с кислой миной на лице, типа перетерпим еще пару фраз от врага – и в люлю. Время как раз подошло к отбою.
– Если вам предложить построить вашу печь, вы согласитесь?
– Для империи однозначно нет.
– А лично для меня? Как для частного лица.
– У вас есть лишние полмиллиона?
– На такое дело найду. Мне рельсы нужны. Двутавровые балки. Швеллеры. Листовой прокат. Ничего военного. Я город строю.
– Город? Во время войны? – удивился он.
– Именно. Война когда-нибудь закончится. А жизнь не кончается никогда.
– Где этот город?
– Здесь, в Реции. В шестидесяти километрах на север от Втуца.
– Я могу подумать, ваше превосходительство?
А голосочек-то дрогнул…
– Не могу отказать человеку в таком благом деле, – ответил я как заправский Мефистофель. – Только с одним условием. Думайте до утра. После завтрака я уеду к себе на стройку – с вами или без вас. И можете захватить с собой этот кувшин, если он поможет вам думать, – показал я на столик у камина.
Когда дверь закрылась, я подбросил на ладони золотой и прихлопнул его второй рукой.
С ладони на меня смотрел чеканный профиль императора Отония Второго.
Значит, скорее Мурант согласится на мое предложение, чем откажется. Я так думаю…
Можно было и не гадать. Я еще не видел такого изобретателя, который отказался бы от внедрения в жизнь своего изобретения. Тем более за чужой счет.

Эдмо Мурант был очень недоволен. Куда там недоволен – возмущен.
– Ваше превосходительство, почему меня вызвали с вещами? Вы все уже решили за меня?
– Отнюдь, – улыбнулся я как можно ласковее. – И вам доброго утра, дорогой Эдмо. Раздевайтесь, садитесь. Будем пить кофе. Вам в пайке такого хорошего кофе, наверное, и не дают. Тогда и поговорим за ваше будущее.
Сталевар поставил на пол фибровый чемодан, большой кожаный саквояж и тубус, скинул с плеч солдатский ранец и водрузил на них, затем снял шинель и кепи, повесил их на вешалку вместе с саблей в стальных никелированных ножнах. Я этому не удивился, так как меня уже просветили, что в первый год войны пленным офицерам оставляли их холодное оружие. Человек без оружия – человек без чести. Для меня такое слышать было дикостью, но в каждой избушке свои погремушки. Традиции…
На этот раз лейтенант был в парадной форме. Черные сапоги трубой, красные шаровары, темно-синий мундир, на котором висели две какие-то медали и бронзовый крест с мечами на длинной ленте. К ленте были приколоты две миниатюрные дубовые веточки одна над другой. Ниже на винте знак Высшей инженерной школы.
Лейтенант присел к столу, и я налил ему черного кофе в маленькую фарфоровую чашку.
– Сахар? Сливки?
– Только сахар. Два кусочка, – отозвался он, слегка остывая от возмущения.
– Так что вас так возмутило, дорогой Эдмо?
– Когда меня вызвали с вещами, то со мной в дортуаре все попрощались уже, ваше превосходительство. И если я вернусь обратно, то как смогу объяснить такое?
– Если вы откажетесь со мной ехать, то скажете, что вам учинили обыск.
– Но это же будет ложь. – Лейтенант поставил чашку на блюдце, даже не попробовав напиток.
– Вы так думаете? – усмехнулся я. – В таком случае вам действительно учинят обыск. И вам не придется лгать своим товарищам по несчастью.
– Я хочу узнать условия моего содержания, если я буду строить для вас свою печь.
– О! Слышу разговор делового человека. Вариантов немного. Первый – вы остаетесь в статусе военнопленного и работаете под конвоем. На ночь вас будут отводить в соседний лагерь за колючую проволоку. Из удобств вам выделят отдельное помещение. Все. Второй вариант – вы подписываете документ о сотрудничестве, и вам присваивается статус добровольного помощника. В этом случае вы будете расконвоированным. Жить в городе. И даже получать заработную плату, кроме вещевого и пищевого довольствия. Небольшую. Но все же.
– Негусто у вас с выбором. Тем более что подписка о сотрудничестве есть предательство республики.
– Есть еще один вариант. Вы подаете прошение герцогу о вступлении в его подданство, я ходатайствую о нем перед его светлостью, и вы перестаете вообще быть военнопленным. И даже республиканским гражданином. В этом случае вы будете таким же свободным, как все остальные реции с полной свободой передвижения. Получать солидное жалованье сообразное вашему образованию, опыту и знаниям, а также роялти за свои изобретения. Только вот с обязательством отработать пять лет на рецких предприятиях. И учить нашу молодежь. Это тоже не бесплатно. Так что пейте кофе и не торопитесь со скоропалительным решением. У нас есть еще полчаса. Взвесьте все как следует. Кстати, вы завтракали?
– Благодарю, ваше превосходительство. Поесть я успел.
– Печенье?
– Не откажусь. Так какую вы хотите печь?
– Самую большую, какую только вы сможете построить. И не одну. Но это в перспективе.
– Вы настолько богаты, ваше превосходительство?
– Деньги тлен. Люди – все. Если первая печь вам удастся, сталь будет дешевле и лучше качеством, чем при пудлинге, то, уверяю вас, от акционеров отбою не будет. Главным вопросом окажется сохранение контрольного пакета в одних руках. Как быстро вы можете построить печь?
– Если мощностью на две с половиной тонны, то за два месяца от фундамента до плавки. Это при наличии квалифицированной рабочей силы и готовых материалов. Если больше, то надо чертить и считать все заново.
– Меня это устраивает. Как быстро может быть готов проект?
– Чертежники будут?
– Все, что запросите. В том числе и «инженерные центры Кобчика».
Так здесь назвали новые кульманы, с которыми я познакомил местную инженерную общественность и за которые получил мантию почетного доктора от Будвицкого политехнического института.
– Тогда потребуется только нормально перечертить бумаги из этого тубуса и пересчитать смету на ваши деньги и цены. Чертежи… в зависимости от того, сколько будет чертежников… от двух недель до месяца. Но можно выдавать их и порционно. Можно мне еще кофе? Он великолепен. Давно такого не пил.
– На здоровье, – наполнил я его чашку.
Дождался, пока он ее выпьет. Вынул часы, щелкнув крышкой.
– Однако время… Мне звать фельдфебеля для обыска?
– Не нужно, ваше превосходительство. Я еду с вами.
– Прекрасно. Надеюсь, вы не пожалеете о своем решении. Только еще один вопрос. У вас крест и на его ленте еще две дубовые веточки. Что они означают?
– Повторное и третье награждение Военным крестом.
– В таком случае, дорогой Эдмо, мы с вами точно сработаемся.

6

Вернувшись из командировки домой, в темном коридоре у лестницы неожиданно споткнулся о зверззовы костыли, которые он почему-то не убрал куда подальше, после того как стал ходить на протезе с палочкой.
Вышел обратно в холл с ними в руках и первый раз внимательно на них взглянул. М-да… Мелькнула мысль, что костылики-то делались спецом под самого Зверзза. Под его рост конкретно.
Послал за Зверззом денщика, который тенью ходил за мной.
Тот явился с хоздвора, по пути распекая за что-то одного из своих усыновленных помогальников.
Усадил я Зверзза в кабинете за стол и расспросил. Все как было. А так и было – костыли под каждого раненого делались индивидуально, как костюм в ателье. При госпитале целый цех плотничий имелся. Ждать ему пришлось своей очереди две недели, с койки не вставая.
– И это еще быстро, ваша милость. Некоторые свои костылики по месяцу ждали, место в госпитале занимая. В санаторий только на костылях отправляли. Иначе там не принимали нас.
Вот такие пироги. Мечтаешь о металлургических гигантах, а для людей, кровь за родину проливших, тут простейшего приспособления нет. Даже у нас в России лучше было… сдвижная опора на несколько дырок с винтами на гайках. Под общий рост и под руки. Стандарт. А выбивающихся из антропологического стандарта не так уж много остается. Вот к ним и нужен индивидуальный подход.
Сел за стол и вычертил костыли «нового типа». В двух экземплярах.
Вызвал опять Зверзза и дал задание найти плотника или столяра, который такую вещь сделает. Желательно из дешевого красного дерева, типа земного бука, что хорошо гнется в распаренном виде.
Отправил домоправителя выполнять задание и снова сел за стол – писать патентную заявку.
Отправил ее почтой в военное ведомство с припиской, что от премии за это изобретение я отказываюсь в пользу империи – на изготовление таких костылей для раненых. Я давно не бедный. Могу уже и благотворить.
Металлургическая программа развития Калуги получила одобрение от герцога, и у меня оставались свободные средства, которые я потратил на изготовление большой партии таких костылей – целое производство открыл во Втуце. Отправил их частями в разные госпитали империи. И конечно же в Будвиц. С подробной технологической картой, как такие приспособления изготавливать на месте. Ну и наш санитарный поезд «Красный крест» не забыл.
На каждом костыле был выжженный штамп: «Дар герою, пролившему кровь за родину, от обладателя золотого знака «За ранения» Саввы Кобчика». Хороший пиар и в благородном деле не лишний. Особенно в свете моих отношений с имперской камарильей.
А так как в костыльной мастерской у меня процентов на восемьдесят работали инвалиды войны, из-за увечий не смогшие вернуться к довоенным занятиям, то после исполнения моего благотворительного заказа я им эту мастерскую вместе со всем оборудованием и подарил. Теперь это артель «Рецкий инвалид». С налоговыми льготами от герцога и города. И все возрастающим пакетом заказов.
Зверзз после этого как-то перестал на меня дуться за то, что мы фактически заставили его жениться на няньке. Впрочем, та с отставного фельдфебеля только что пылинки не сдувала. Как говорили на моей родине, «с лица не воду пить», тем более что женщина сама старалась своему мужу «ноги мыть и юшку пить».
Герцог, как только я ему подал меморандум о строительстве в Калуге мартена, блюминга и прокатного стана, лишь глянув на исходную сумму проекта, очень разозлился и ругал меня чуть ли не площадной бранью. Полмиллиона… это… это… Это очень много, я понимаю.
Споткнулся Ремидий в ругани, только когда услышал от меня волшебное слово «рельсы».
– Повтори, – упер он в меня свой фирменный зрак, которого так боялись все придворные.
– Рельсы, ваша светлость, – повторил я. – Свои рельсы, рецкие. Дешевые рельсы. А качеством они лучше имперских будут.
Герцог внимательно на меня посмотрел, пожевал усами. Что-то прикинул в уме и только спросил:
– Когда будут?
– Не раньше осени, ваша светлость. Но и не позже. К будущему строительному сезону точно будет накоплен приличный их запас. А за зиму можно будет отсыпать приличный километраж насыпи. Шпалы заготовить.
Ремидий сел в кресло и на этот раз внимательно прочитал меморандум о создании компании «Рецметалл» на основе частно-государственного партнерства.
– Почему я должен верить этому твоему пленному офицеру? – недовольно спросил он, откладывая бумаги в сторону. – Вдруг он засланный вредитель?
Вот тут я, наконец-то дождавшись правильного вопроса от начальства, вынул из папки прошение Муранта о рецком подданстве.
– Так, значит… – Герцог задумался слегка. – Садись, Савва, рассказывай все, что задумал. А то тебя сейчас Молас в оборот возьмет, и останусь я опять не при делах.
– Молас во Втуце? – переспросил я.
– Вчера приехал. Успеешь еще с ним пображничать. Ты лучше мне скажи, наглец малолетний, почему я должен тебе дарить четверть акций этого металлургического завода? За красивые глазки?
Но к этому вопросу я был заранее готов.
– За йод, ваша светлость. И за то, что я делаю из крестьянского края передовую индустриальную державу.

Второй квартирмейстер штаба Восточного фронта генерал-майор Молас выглядел усталым. Казалось, что добавившийся на его шее Крест военных заслуг с венком оттягивал ее книзу. Даже парадная форма его не молодила, как обычно молодит всех военных.
Столкнулись мы в парадной анфиладе герцогского дворца после моей аудиенции.
– Вот тебя-то я и жду, – заявил мне он. – А то опять усвищешь куда-нибудь, и лови тебя потом.
Здрасте-пожалста… Сейчас как начнет трясти меня как грушу, а я так ничего и не сделал по его просьбе нащупать надежную контрабандную тропку в Швиц. Замотался.
А генерал, уцепив пальцами мою пуговицу, продолжил:
– Я уже узнавал, что сегодня во дворце день официально не приемный, так что кормить никого не будут. Едем в ресторан, там и поговорим.
Я, как камергер и воспитатель молодого графа, мог бы и оспорить его утверждение и приказать дворцовым служителям доставить нам обед с герцогской кухни ко мне в Иванов флигель, но… не хотел я, чтобы такая встреча стала предметом обсуждения придворных. Обо мне и так во дворце часто говорят такое… В общем, я предложил поехать ко мне домой и отведать домашней кухни. Заодно и побеседовать там спокойно, потому как лишних ушей у меня дома не водится.
– А денщик? – ехидно спросил генерал, намекая на Тавора.
Знает, кому Тавор действительно служит, знает. Впрочем, ему по должности положено такое знать.
– Тавор в отъезде. Он больше не денщик у меня, а порученец. Денщик у меня теперь другой совсем. Настоящий горец. Даже имперского языка не знает.
Предложение было благосклонно принято. Но когда садились вдвоем в мою коляску с пафосными рысаками, то Молас как бы невзначай меня спросил:
– Что же ты больше не называешь меня «экселенц»?
Денщик генерала сел на облучок рядом с моим кучером.
– Трогай, – постучал я кулаком в спину водителя меринов.
Коляска моей охраны тронулась за нами следом. А вот Молас, как я посмотрю, в отличие от меня гулял отвязанным, без бодигардов. Потом я повернулся к генералу впол-оборота и констатировал:
– Так я больше не нахожусь на военной службе. Даже погон не ношу.
– Резонно… – пробормотал генерал и тут же нашелся: – Ну не называть же мне тебя «превосходительством». Так что зови меня теперь Саемом.
– А по батюшке? – непроизвольно вырвалось у меня, так как генерал намного меня старше.
– Отца Альгисом звали, – протянул Молас, видимо что-то вспоминая. – Он тоже любил, когда его именовали по отцу – Альгис Леонардович.
– Странное имя, – пожал я плечами притворно, но про себя отметил, что отец генерала явно из прибалтов.
– Не более странное, чем твое, Савва, – парировал генерал. – Так что приватно давай общаться по именам.
Хорошо на брудершафт не предложил выпить. Или он этого предложения ждал от меня? Перетопчется. Не люблю целоваться с мужиками.
Втуц красив по весне. На бульварах цветут деревья и кусты. Вагоны конки отмыты от зимней грязи и заново покрашены. В экипажах лошади вычищены до блеска. Даже окна в домах традиционно отмыли по весне.
Некоторое время мы молча любовались городом.
– Красиво у вас тут. Тепло, – поменял генерал тему после краткого молчания. – А у нас все еще снег лежит. У меня, кстати, для тебя посылка от Гоча. Потом пришлю.
– Как он там?
– Все такой же. И живет по-прежнему в заводской мансарде. И, кажется, молодая жена ему в этом потакает.
– Она там уже привыкла, пока работала у него горничной. Помню, вы ее собирались проверять…
– Чиста, – кратко ответил разведчик. – Родственники тоже. Так что с этой стороны все в порядке. Завод работает ритмично. Выпуск продукции увеличивается. Но об этом ты сам узнаешь из его письма.
– Как Щеттинпорт? Стоит? В газетах давно про него ничего не пишут.
– Нечего писать. Аршфорт изводит островитян демонстрациями штурма, но не штурмует. На испуг берет. А царцы далеко уже не те стали. Чувствуется, что со смертью маршала Смигла и нашего осеннего удара из них как хребет вынули. Не хотят воевать. Такое ощущение, что их устраивает сегодняшнее положение, когда между нами река, которая вот-вот вскроется ледоходом и можно будет ничего не делать на законных основаниях. Они даже свою бригаду из Щеттинпорта вывезли якобы на замену, но замены так и не поступило. Одни там теперь островитяне.
Мы проехали каменный мост через реку и повернули ко мне на гору. За капитальными заборами усадеб цвели сады, распространяя вокруг одуряющий запах жизни.
– Медкомиссию проходить будешь? – вдруг спросил генерал.
– Зачем? – пожал я плечами.
– Чтобы вернуться к воздухоплаванию. К разведке. У тебя это хорошо получалось.
Некоторое время я молчал, подстрекаемый желанием согласиться, но потом произнес.
– Я в отставке, Саем, – все-таки назвал его по имени. – Даже с имперским гражданством. Тем более как придворный в генеральских чинах повторному призыву не подлежу. Да и по линии Министерства промышленности у меня теперь броня от армии. Железная. Как «оружейному барону». Так что если нужны еще какие-либо железные игрушки, обращайся.
Копыта меринов звонко застучали по каменной брусчатке нашей улицы.
Молас молчал.
Я тоже.
И так до самого дома.
– Заворачивай сразу на хоздвор, – приказал я кучеру.
Элика вышла на веранду в платье горянки, в котором любила ходить по дому, и с поклоном подала генералу ковшик сидра за неимением в доме бражки.
К моему удивлению, Молас сделал все, как положено, стряхнул последние капли с ковшика под ноги моей жене и пожелал ей плодоносного чрева. Назвал Элику красавицей и отвесил витиеватый, на грани приличия комплимент, чем ввел ее в краску. Но к словам разведчика придраться было нельзя. Не за что цепляться. Все подтекстом.
– С размахом живешь, – с некоторой долей зависти констатировал Молас, когда жена ушла распоряжаться на кухню.
С высоты веранды открывался прелестный вид на мою усадьбу и дальше на город за рекой.
– Поэтому тут и живу, на горе, а не в городе, – ответил я. – Да и воздух здесь чище.
Разрешил Моласу курить на веранде и пошел распоряжаться по дому – генералу приготовить ванну и помочь привести себя в порядок с дороги, накрыть нам обед на веранде на двоих. Вино подать самое лучшее и можжевеловки принести с ледника. Закуски соответствующие и все прочее. Сервиз серебряный поставить из трофеев. Гость у нас почетный.
Если уже с утра рабочий день не заладился, то и отдохнуть не грех, раз представился такой хороший «дипломатический повод». Как же, самого второго квартирмейстера Восточного фронта в своем доме принимаю. Как там мне случаем Ремидий обмолвился? Принимать у себя дома герцога будет круче получения ордена. В таком случае Молас тянет не меньше чем на медаль.
От огемской кухни генерал отказался и предпочел рецкую экзотику. Как вам сказать – экзотику… ничего необычного в рецкой кухне нет, разве что продукты всегда только наисвежайшие и несколько специфические пряности с упором на дары горного леса. Из вин Молас выбрал лишь слабый яблочный сидр.
М-да, слегка упало у меня настроение, значит, все же работать придется, раз Молас водки не пьет. А я-то уже губу раскатал…
Пока мы делили свое внимание между холодными закусками, генерал улучил момент, когда перестали мелькать с сервировкой кухаркины дочки, и поблагодарил меня за бесшумный «дерринджер».
– Это было именно то, что нам требовалось. Вы с Гочем превзошли сами себя, – не поскупился генерал на похвалу.
– Осмелюсь спросить, Саем… вы перешли к индивидуальному террору? – заинтересовался я, впрочем, не ожидая, что он мне расскажет все. Не та служба, чтобы трепать попусту.
– Скажем так – к исполнению приговора, – ответил он. – Ликвидировали парочку высокопоставленных предателей в своих рядах, успевших, опасаясь провала, перед самой войной сбежать к противнику.
– Аристократия?
– Она самая. С ней очень трудно понять, когда кончаются родственные отношения и начинается измена родине. А родственные отношения среди них весьма разветвленные, и практически во всех странах, которые участвуют в войне, они их всегда найдут, по крайней мере, седьмую воду на киселе, – вздохнул начальник разведчиков.
– Измена родине? – притворно сделал я круглые глаза. – Не императору?
Мне постоянно кажется, что Молас, как сын попаданца, все время меня проверяет на попаданчество, вставляя несвойственные этому месту и времени обороты и идиомы.
– Это выражение моего отца, – пояснил генерал и процитировал: – «Короли приходят и уходят, а родина и народ остаются всегда».
– Если эту фразу широко толковать, то можно скатиться к сепаратизму, – заметил я. – Кровь и почва. Два понятия, которые разрушают многонациональные государства.
– Ты так думаешь?
– В соседних с нами республиках давно уже честную вассальную присягу сменили на национализм. Просто денежным мешкам, которые там имеют реальную власть, больше нечем привязывать к себе народ. За банкиров никто воевать не пойдет, разве что за очень большие деньги, а вот за родину всегда и бесплатно. Кстати, те листовки и брошюрки, которые ты мне давал на ознакомление… этой… Лиги социального равенства…
– Справедливости, – поправил меня генерал.
– Спасибо, – поблагодарил я за уточнение. – Так вот, я заметил, что, выбрав острием своей борьбы национальную буржуазию, эти лигисты вводят под другими названиями возврат к старому доброму вассалитету. Только вот сеньор у них коллективный – сама Лига.
– Дельное замечание, – отметил Молас и замолчал, так как нам принесли жаркое.
– И национализм для них просто ругательное слово. Национализм может быть, по их теории, только буржуазный, значит, плохой, потому что все трудящиеся во всем мире братья по определению.
– Что в этом ты видишь плохого?
– Только то, что трудящимися они признают лишь фабричных рабочих. Все, кто имеет хоть какую-то собственность, – буржуи, подлежащие ликвидации. Так и написано у них: «ликвидации как класса». Так что жди от них большой крови. Как полвека назад в Западной республике, когда вот так же ликвидировали аристократию как класс.
– Что, крестьяне для них уже не трудящиеся? – удивился генерал.
– Угу… – кивнул я. – Мелкая буржуазия с узколобым мышлением, погрязшая в идиотизме деревенской жизни и не понимающая своего счастья в работе на пролетариат. Насколько я понял, они готовят для крестьян повторное крепостное право, где коллективным сеньором будет выступать вся их Лига целиком. Никакой персонификации, на которой стоит классический феодализм, но принцип тот же.
– Серьезно ты их писульки проштудировал, Савва. Не ожидал я от тебя такого.
– Неделю в поезде делать было нечего. Это чтение для меня стало отдыхом от теоретической химии.
– Но в своих листовках они в основном обращаются именно к крестьянам.
– Только потому, что массовая армия в большинстве своем состоит из крестьян, которым надоела окопная грязь. Тактический ход. Ничего большего.
– По твоему мнению, Лига нам опасна? В смысле подрыва устоев империи?
– Страшнее для нас будет тот, кто во время войны предложит радикальную земельную реформу. Причем в меньшей степени это касается Ольмюца и Реции, где не было крепостного права или оно было очень мягким. Где земельные отношения между владельцами земли и потомственными арендаторами давно устоялись к обоюдной выгоде. А вот в центральных, западных и северных частях империи, где после эмансипации крестьяне остались без земли, которой владели до личного освобождения, то там легко можно поджечь. Старые обиды еще свежи.
– И какой ты видишь выход?
– Такой, какой естественно произошел в Ольмюце – растущая промышленность поглотит лишних людей из села. Но для этого нужно хотя бы четверть века прожить без социальных потрясений. Но их не избежать, потому как после войны фабриканты, лишившись военных заказов, обязательно выбросят лишних рабочих на улицы. Это будет временно, но вот тут-то Лига и порезвится… устроит такие танцы с бубнами, как беготня с факелом между пороховыми бочками. Причем при нашей победе будет как бы не хуже, чем при поражении. «За что боролись?!» И не сказать, что наверху этого не понимают. Прекрасно понимают. Потому и продавливают программу привлечения пленных специалистов на частные предприятия. Чтобы когда мы их отпустим домой после нашей победы, образовался в империи некий недостаток рабочей силы, втягивающий на заводы демобилизованных фронтовиков. Промышленность все равно будет расти, а вот этот промежуток между победой и начавшимся ростом производства не по заказам государства, а по частным потребностям общества надо еще пережить. И тут главная роль опять-таки остается за государством. Строить дороги, каналы, тоннели… Тот же лесоповал организовать как следует. Словом, то, на что частник пожалеет тратить собственные деньги. Такие проекты, в которых главным фактором будет занятость населения, а не прибыль. Особенно занятость демобилизованных фронтовиков. А те будут с гонором – «за что кровь проливали?». Вот тогда агитация Лиги найдет себе уже взрыхленную почву, и они начнут посев революции.
– А сейчас?
– Сейчас они никто и зовут их никак. Сейчас нам страшна старая аристократия, которую император медленно, но верно оттесняет от государственного управления.
– Вот-вот… – закивал Молас. – Наконец-то сам понял, почему тебя постоянно отодвигают от столицы.
– Ничего я в этом не понял.
– Был бы Кобчик просто удачливый буржуй, они бы все твои выходки стерпели. А Кобчик стал бароном. Кобчик стал близок к королям. Кобчик вдруг получил ВЛАСТЬ и тут же стал «Кровавым». Думаешь, мне баронство не предлагали?
– И?.. – Я даже немного подался навстречу собеседнику.
– Даже графство, но я отказался. Как в свое время отказался от титула и мой отец. – Генерал вынул трубку и стал набивать ее дорогим мидетерранским табаком.
Потом долго ее раскуривал, давая мне осознать эту информацию.
– Ну не республику же они хотят? – растерянно проговорил я, имея в виду старую имперскую аристократию.
– Не хотят, – подтвердил генерал. – Они хотят сами править и чтобы император был просто ширмой их правления. Думаешь, почему император разрешил выборные сеймы на местах, но не дозволил имперского парламента? Потому что все проекты, которые подавались по этому вопросу, отдавали всю полноту власти старой аристократии – верхней палате. И правительство империи должно было стать ответственным перед парламентом, а не перед монархом.
– Как на Соленых островах? – предположил я.
– Внешне так, но не по существу. Основой политической системы Объединенного королевства Соленых островов являются тайные общества. Именно они стоят за видимыми политическими партиями и выдвигают кандидатов в депутаты на общинных выборах, таким образом получая в парламенте большинство того или иного тайного общества в виде партийной фракции. Депутат может говорить, о чем пожелает, может вообще не ходить на заседания палаты, но он обязан всегда солидарно голосовать так, как решит руководство партии, ибо в противном случае он сразу лишится своего места. А руководство партии приказывает только то, что ему уже приказало соответствующее тайное общество. Король там вроде бы царствует, но не правит. Так полагает весь мир, но не знает одного: король там сам на самом деле глава всех  тайных обществ. И имеет свой Тайный совет. Островитяне никогда не скрывали того, что их кабинет министров, составляемый из депутатов парламентского большинства, есть всего лишь подчиненное подразделение этого Тайного совета, но… мало кто обращает на это внимание – это и есть истинная демократия. А то, что в республике называется демократией, – бардак по определению. Там тайные общества тоже есть, но они как бы даже внешне без головы и постоянно между собой дерутся. Часто с разоблачительными скандалами. Но на самом деле они давно подчинены островным тайным обществам и являются их филиалами. Самое главное в том, что в этих тайных обществах жесткая пирамидальная иерархия и беспрекословное подчинение низших высшим, вплоть до смертной казни за ослушание.
– То есть получается так, что политика республики подчинена островному королю? – предположил я.
– Именно, – подтвердил генерал. – Но об этом не принято говорить. Потому и на Западном фронте от островитян всего три дивизии.
– Зачем тогда республиканцы резали своих аристократов в революцию?
– Резали, но не всех. Только тех, кто не состоял в тайных обществах. Эти государства всю историю были соперниками, а после революции вдруг стали союзниками. Не сразу, но…
– А наши аристократы?
– Частью состоят в тайных обществах. Но большинство нет.
Молас налил себе сидра, с удовольствием выпил и снова взялся за трубку. Его табак имел приятный запах. Не раздражал. Даже нравился.
– Выходит, Лига… – начал я озвучивать осенившую меня догадку.
– …внешний отросток одного из таких тайных обществ. Иначе бы они давно загнулись без денег. Членские взносы у них копеечные, – договорил за меня Молас. – И сам понимаешь, дураков среди промышленников нет, чтобы поддерживать такие идеи.
– А кто тогда дает им деньги?
– Те, у кого они всегда есть. Банкиры.
– Им-то это зачем?
– Задача банкиров сегодня – это сращивание банковского и промышленного капиталов, с гегемонией банковского.
– Значит ли это, что у главного руководства тайными обществами со времен революции в республике поменялись приоритеты?
– Этого мы точно не знаем. Но по косвенным признакам выходит, что так. Переваривай пока, Савва, эту информацию. Будут конкретные вопросы – еще поговорим. Я тут на неделю, не меньше. Потом отъеду в Риест. И на обратном пути мы еще встретимся.
Принесли десерт – чай и сладкий пирог с начинкой из цитрусового ассорти, и на некоторое время интересная беседа прервалась. Были еще орехи в меду – так скажем, в качестве потребительского теста. Моласу они настолько понравились, что я тут же дал команду приготовить генералу в дорогу горшочек этого лакомства.
– Прекрасный обед, дорогой Савва. – Генерал с удовольствием вытирал салфеткой усы. – В гостиничном ресторане кормят намного хуже. Передай мое удовольствие своей кухарке. Да, кстати, за всем этим гастрономическим апофеозом я и забыл о том, что хотел тебя спросить в самом начале: что у нас там с тропочками в Швиц?
– Ничего. Каюсь, Саем, но не было никакой возможности этим заниматься. Стройка съедает все время, да еще отрываться от нее приходилось как на химию, так и на сортировку пленных. Трактор еще сырой, также требует внимания.
– Что ж… – не скрыл своего огорчения Молас. – Придется действовать старыми методами и прошерстить ваши тюрьмы, там контрабандисты точно должны быть. А про твою химию я читал и, откровенно, не понял, зачем тебе это нужно? Ты же человек дела, а не мышь, прописавшаяся в виварии? Ученый в наше время – это человек, удовлетворяющий свое любопытство за чужой счет. Но, насколько я понял, на свои исследования ты сам потратился.
– Ну-у-у-у… – захотел я дать отповедь таким инсинуациям, но не нашел ответа.
– Вот-вот… – Генерал снова стал разжигать свою трубку.
Напыхтев облако ароматного дыма, которое ветер с гор быстро снес в сторону реки, генерал продолжил:
– Тщеславие есть грех, Савва. Если таким образом ты хотел стать для имперской аристократии коли не своим, то хотя бы значащим, то тут ты глубоко ошибся. Им плевать на науку, разве что за исключением редких чудаков, как ваш покойный граф. Наука для них – низкое занятие плебса. А инженеры так вообще в их глазах обслуживающий персонал. Но вот в самой научной среде тебе достаточно было изобрести «инженерный центр Кобчика», и тебе сразу накинули мантию почетного доктора, и это в то время, когда у тебя и среднего образования-то не было. Отметили и оценили.
– Еще чаю? – предложил я.
– Не откажусь, – кивнул Молас. – Но продолжим… Аристократию нашу по большому счету интересует только земля и власть. А еще больше видимый почет. Правда, в последние годы они с переменным успехом делают попытки подмять под себя промышленность – поняли, где сейчас главные деньги крутятся. Но тоже только в качестве хозяев, а не управленцев. Причем покрикивающих хозяев, требующих прибыли любой ценой. Что самой промышленности, как ты понимаешь, не идет на пользу. Отсюда все их попытки доить имперский бюджет. К сожалению, война дала им такой повод. Ситуацию с концерном «Лозе» ты и сам знаешь. Так вот она не единственная.
– Не знаю, но догадываюсь, – откликнулся я. – В части, меня касаемой, – когда нас с Гочем пытались нагнуть большие имперские чиновники в пользу этого «Лозе». Спасибо принцу – отстоял.
– Тогда, думаю, ты догадываешься и о том, какая сейчас драка идет в столице.
– Схватка бульдогов под ковром, – хмыкнул я, припомнив крылатое выражение из моего мира.
– Очень точно подмечено, – кивнул генерал. – Именно под ковром, потому как внешне тишь да гладь и благорастворение в воздухе. Сплошные улыбки и реверансы. Комплименты и расшаркивания.
– А причина такого поведения аристократии?
– Сельское хозяйство не дает прежних прибылей, чтобы они могли вести привычный для них образ жизни. Традиционного экспорта нет – война. На основную сельхозпродукцию – императорский мораторий на повышение цен до конца войны, при этом дешевую рабочую силу призвали в армию. В некоторые места в прошлом году привозили пленных собирать урожай, чтобы он не остался гнить на полях. Не в том суть… Суть в давнем сращивании высшего имперского чиновничества и имперской же аристократии. Чему приходит конец, так как через год заканчивается гражданская реформа и все места в государственном управлении должны занять имперские граждане.
Молас поднял вверх палец.
– Мы. – И он снова сделал многозначительную паузу.
– А они этого, естественно, не хотят, – продолжил я.
– Точно. Не хотят – это еще слабо сказано. Но если худо-бедно гражданское управление реформируется, то куда девать старперов из генштаба, я себе не представляю. Вот уж где тормоз всей империи. А тут у них фильтры… Командный ценз, отрезающий субалтернам право поступления в академию генштаба… Зверские экзамены, рассчитанные на тупую зубрежку… Да после успешного окончания курса не каждого-то офицера в этот самый генштаб берут. Это не считая того, что до выпуска доходит только половина поступивших в академию офицеров. Селекция. Как правило, отсеиваются «новые люди». И не придраться к этой системе формально. Формально все правильно, а по сути – издевательство.
– А что получают выпускники академии генштаба, которых не взяли в генштаб?
– Ты будешь смеяться, но только вдвое сокращенную выслугу из майоров в подполковники. И все.
– В итоге сито проходят только те, у кого фамилия заканчивается на «-форт»? – ухмыльнулся я и подумал, что Щоличу карьеры не светило даже при удачном окончании академии.
– Не на сто процентов, но в большинстве.
– В таком случае если кто и сместит императора, то это будет генштаб, – заванговал я. – Но никак не Лига социальной справедливости. Лига придет на руины, которые генштаб оставит от империи. А если отправить всех стариков из генштаба на пенсию?
– Ничего не изменится, так как у них всегда готова смена. Из таких же. Армия требует реформ. Более гибкого управления. Ликвидации лишних ступеней иерархии – тех же бригад в дивизиях. Но… – Генерал сделал скорбное лицо. – Это сколько же генеральских мест разом ликвидируется! И начальники дивизий по категории станут генерал-майорами вместо генерал-лейтенантов. Ты себе представляешь оппозицию такому реформатору?
Мне осталось только согласиться с Моласом. Против такого точно восстанут все. От полковника, мечтающего стать комбригом и генералом, до самих начальников дивизий. Считай, вся армия.
– Так вот, Савва… твое место не у трона, где тебя продадут, купят и снова продадут по более низкой цене, несмотря на покровительство монарха, а здесь. Императору нужна равномерная децентрализация промышленности в империи. И Реция такой давно выбранный перспективный кластер. Так что понимаешь теперь, почему тебя все время попрекают поясами для чулок? Не тем, чем надо, занимаешься. И почему император так настойчиво тебя запихивал обратно на родину? Потому как в Будвице и так все хорошо, лучше всех, а здесь очень широкий простор для освоения. Для приложения сил таких людей, как ты. И в то же время тебе нет причин жаловаться на невнимание императора, имперский рыцарь.
– Саем, а зачем тебе нужны контрабандисты? Ну, кроме того, чтоб тайно закинуть за кордон нужного человечка?
– Как тебе объяснить? Есть вещи, которые мы не производим, но которые производятся в избытке в республике. Швиц может их свободно закупать, но только для себя, перепродать нам он уже не может. Таковы договора. Но контрабандные тропки есть не только от нас в Швиц, но и из Швица в республику. Да и в самом Швице есть немало таких товаров, которые нам не хочется отражать в статистике импорта.
– Часы? – поднял я бровь.
– И часы тоже. Потому как также не хочется, чтобы стало заметно сокращение производства наших часов, вместо которых делают тонкие приборы и взрыватели. Часы должны быть в продаже.
– Давай угадаю?
– Попробуй.
– В последнее время стал в дефиците магнит. Производство тротила увеличивается – у меня есть инсайдерская информация об этом, но в поставках ничего подобного не наблюдается. Так? По крайней мере, для своего гранатного производства я его не нашел.
– И что из того? – сделал каменную рожу генерал.
– Кто у тебя такой умный, что изобрел тротиловую магнитную мину с часовым механизмом?
Молас раздраженно крякнул.
– Забрать бы тебя, Савва, к себе. Аналитиком.
– Поздно, Саем, поздно. Надо было суетиться тогда, когда я был всего лишь фельдфебелем, – усмехнулся я. – Но Помахаса мне отдай. Тротил нужен как воздух. Тем более что он обещал мне его сделать из нефти. А в качестве отступного дам идею.
Молас внимательно на меня посмотрел, выжидая.
– Тепловой взрыватель, рассчитанный на повышение температуры до определенного градуса, и корпус тротиловой мины, замаскированный под кусок угля.

7

Моя догадка оказалась верной.
Пока Молас пребывал в Риесте, в Рако́ве ночью на товарной станции неожиданно взорвался прибывший из глубин царства паровоз. Это случилось рядом с эшелоном, груженным боеприпасами для корпусной артиллерии. Снаряды в вагонах мгновенно сдетонировали, и взрыв был такой мощности, что снесло верхний этаж пассажирского вокзала в нескольких десятках метров от эпицентра. А на вокзальную площадь прямо через разрушенное здание закинуло маневровый паровоз. Человеческих жертв такого апокалипсиса оказалось не так уж и много – меньше сотни военных и гражданских лиц, все же была глубокая ночь. Зато материальный ущерб оценивался миллионами. Это не считая затрат на восстановление основного железнодорожного узла в тех краях.
Имперские газетчики больше всего напирали на версию с нестойкими солями экразита, которым были начинены снаряды. И, судя по откликам, в царстве эту версию также приняли как основную. Разбираться с рядом стоящим паровозом никто как следует не стал.
Практически одновременно на ходовых испытаниях при спокойной воде взорвался и, расколовшись пополам в районе кормовой башни главного калибра, в считаные минуты утонул новейший островитянский броненосец «Гроза морей» с его чудовищными 14-дюймовыми орудиями главного калибра и броневым поясом толщиной в 15 дюймов. Никто из тысячи двухсот человек экипажа не выплыл.
Причина взрыва так и осталась неизвестной. Но эксперты во всех странах в один голос утверждали, что без взрыва снарядного погреба башни главного калибра тут не обошлось. Тем более что утечки из адмиралтейства глухо и скупо сообщали об опытах начинки боевых снарядов экразитом, украденным их разведкой из империи.
А как нахваливали островитяне свое детище, называя его заранее «непотопляемым» из-за предусмотренных конструкцией водонепроницаемых перегородок в корпусе. Только вот эти перегородки они довели лишь до скосов броневой палубы. И когда практически оторвавшаяся кормовая часть с башней главного калибра потянула броненосец за собой под воду, тот встал почти свечой, и морская вода хлынула под броневую палубу, затопляя отсек за отсеком. Такой был вывод комиссии, расследовавшей эту катастрофу.
В республике непонятный взрыв уничтожил газгольдер рядом с эллингом, где строился новейший дирижабль, который неофициально прозвали «шербурской колбасой». Вся наземная команда воздухоплавателей, инженеры и рабочие – триста двадцать человек – погибли. Погиб и главный конструктор республиканского воздухоплавания Эги Шербур.
По этому поводу даже наш адмирал неба император Отоний держал однодневный траур.
Во всех имперских газетах вышли соответствующие некрологи и интервью с мастером Гурвинеком, который отдавал покойному Шербуру чуть ли не пальму первенства в идее постройки дирижаблей жесткой конструкции.
Новый дирижабль Шербура, уничтоженный взрывом, должен был быть революционной цельнометаллической конструкции. С верхними пулеметными точками для обороны и новыми двигателями внутреннего сгорания.
Были еще взрывы на шахтах в республике, но на них уже никто не обратил особого внимания. Но многое из полезных ископаемых республиканцам теперь пришлось возить через половину планеты из колоний.
Все эти взрывы мировая общественность дружно признала по отдельности трагической случайностью. А вместе их никто не догадался объединить. Наверное, кроме меня…
Генерал Молас через месяц после этих событий получил из рук императора Солдатский крест первого класса по совершенно другому поводу – за заслуги в прошлом осеннем наступлении. Награждение прошло буднично. Без помпы.
С информацией о двигателе внутреннего сгорания Шербура генерал меня прокатил, сказал только, что тот работал на светильном газе, и больше никакой информации у него нет. А вот Помахаса он мне все же прислал. Чуть ли не бандеролью.
Чтобы унять буйное возмущение известного химика тем, что его «двигают как комод», не спрашивая его желаний, пришлось срочно принять его в Рецкое политехническое общество членом-корреспондентом. Такое внимание всегда действует безотказно на любого ученого. Тем более что доклад Помахаса по проблемам и перспективам органической химии был принят общественностью с овациями на ура. Не то что мой, хотя практически по той же теме – нефтянке. Но каких нервов мне это стоило…
Скажу только то, что к моменту запуска поточной линии минометных мин тротил у меня был в потребных количествах из местного сырья. И после испытаний на полигоне 70-миллиметровый горный вьючный миномет незамедлительно был принят на вооружение рецкой армией в качестве батальонной артиллерии. По четырехорудийной батарее на батальон.
Сам миномет разбирался на три части и легко грузился на одного стирха. Два других горбунка тащили за ним носимый боезапас мин первой очереди – пятьдесят шесть штук. Остальной боезапас путешествовал по горам в обозе.
Кроме того, минометы прочно прописались на стационарных блокпостах перевалов. И теперь обратные скаты складок местности и ущелья не могли быть использованы врагом для эффективного накопления живой силы перед штурмом.
А на полигоне Щолича появилась еще одна унтерская школа. Минометчиков. Капитан твердо решил стать полковником. Школе же принадлежал и рекорд стрельбы из миномета на дальность – два километра триста тридцать два метра болванкой. Вполне прилично для этих времен.
Делалось это оружие на новом заводе в Калуге практически руками пленных, кроме самой бесшовной трубы, которую нам поставляли с севера империи. Как и сталистый чугун для корпусов мин и старые флотские взрыватели. Но так как запас таких взрывателей не вечен и имелся на них конкурент в виде воздушного флота, то постепенно их стали делать слесаря на «Гочкизе», которых высвободили от прежних работ пленные. Заодно удалось эти взрыватели миниатюризировать. Все же минометная мина далеко не морской снаряд главного калибра по размерам.
Но не это привело в административный восторг имперское министерство промышленности, а то, что миномет обходился казне в двадцать шесть раз дешевле дивизионной трехдюймовки. И я был этому очень рад, так как себестоимость изделия была еще ниже раза в четыре закупочной цены. Итог – все в шоколаде.
При этом прицелы на минометы казна закупала отдельно у «Рецкого стекла».
Чтобы иметь отмазку перед военным ведомством о своих левых тратах на НИОКР, еще до минометов я продал казне надкалиберные полупудовые бомбометы с оперенной активно-реактивной бомбой-ракетой, выстреливаемой из узкого стволика с помощью холостого охотничьего патрона десятого калибра. Он давал первый импульс выстрелу и зажигал пороховую трубку в самой ракете. Эти изделия были предельно дешевы и могли клепаться «на коленке» в любой кроватной мастерской. Не были требовательны к качеству материалов. А начиняться такие бомбы могли чем угодно, лишь бы оно взрывалось. Из недостатков были только большой вес дубовой станины и небольшая дальность выстрела – не более восьми сотен метров. А точность напрямую зависела от развитости интуиции наводчика.
Сам я сделал только установочную партию таких бомбометов для войсковых испытаний и отдал военному ведомству открытый патент. И сразу забыл про этого ублюдка. Но к моему удивлению, окопникам Западного фронта новое оружие пришлось по душе, и к осени разновидности бомбометов в империи зашкалили все разумные пределы рационализации, и предложения по его улучшению от окопников не переставали поступать, зачастую дублируя друг друга.
Однако вундерваффе для преодоления позиционного тупика бомбометы так и не стали. Три бревенчатых наката ДЗОТа полупудовая бомба не брала. Не хватало ей пробивной силы. Но открытые пулеметные точки к середине лета у республиканцев исчезли. Траншеи их пехота перекопала «лисьими норами». А так как места для всех в этих норах не хватало, то все чаще при обстрелах республиканцы уводили основную часть пехоты на вторую линию траншей, куда бомбомет не добивал.
Забегая вперед, скажу, что и миномет в окопной войне не явился панацеей. Но вот на открытой местности он стал смертельным оружием для пехоты, которого начали бояться больше всего. Особенно в горах, где часто мимо узкой тропочки другого пути и нет совсем.
Чтобы оправдать дальнейшие сторонние траты казенных денег на НИОКР, я держал в запасе «на отвяжись» систему залпового огня из шести таких бомбометов, перевозимую в разборном виде на обычной телеге. Эффект, правда, от нее был больше психологический.

Моя «моторная группа», привезенная из Будвица, несмотря на режим наибольшего благоприятствования, за все это время так и не разродилась приличным двигателем внутреннего сгорания, годящегося хотя бы на мопед. Даже двухтактник у них постоянно утыкался в неразрешимые проблемы. Хотя ручное магнето и нормальные свечи зажигания уже были в наличии. Я постарался опылить инженеров идеями из будущего, и вроде всё они сделали как надо, вплоть до получения патентов.
Но не работало…
Плюнул я на возможность создать двигатель внутреннего сгорания на доступном светильном керосине и потребовал от Помахаса бензин, хотя бы прямогонный, как из чеченского самовара. А инженерам наванговал карбюратор и принцип четырехтактного двигателя воздушного охлаждения, как на «запорожце». С радиаторами у «Гочкиза» накопился большой опыт на пулеметах.
Болинтер же от своего двигателя не захотел отрываться даже после того, как заработал его моторный завод. Особенно после того.
Городу постоянно требовались двигатели на разнообразные насосы. Даже заправка паровозов водой на железной дороге перешла на водопровод с насосом Болинтера. Благо река рядом. Для этого ему пришлось дефорсировать свой двигатель ради его экономичности. А еще пошли заказы на насосы от водопроводчиков из Втуца… И это были только первые ласточки. Разве что нефтяников мы заманивали сами.
Однако случались и постоянные жалобы потребителей. Напрягали их танцы с бубнами при запуске моторов Болинтера. Паяльная лампа и стальной шарик не нравились большинству заказчиков – муторно, мешкотно, небезопасно… Даже Болинтеру с его самомнением игнорировать настоятельные пожелания эксплуататоров было чревато. И он, как-то посетив мои посиделки с группой «столпов» ДВС, выпросил у меня лишнее магнето и через три недели вернул обратно, сказав, что электричество ему совсем без надобности. Старые двигатели он переделывает на накаливание не шарика, а самой калоризаторной камеры извне, в которой вместо шара поселилась игла накаливания. Паяльная лампа осталась, но она стала на двигателе стационарной, и танцы с бубнами вокруг металлического шарика прекратились. Что с него взять… гений.
И в то же время он строил большие тяговитые двигатели для самоходных барж. На том же принципе.
Баржи мы клепали по одному проекту, как американцы свои «либерти» во время Второй мировой войны. На сухопутном заводе делались взаимозаменяемые детали металлического каркаса, а в сухом доке только собирали его как детский конструктор с обильным применением газовой сварки. Обшивали досками и густо замазывали их горячим варом. Бывший царский мичман давал гарантию, что один каркас переживет несколько таких обшивок.
Наши самоходные баржи – «Калуга-1», «Калуга-2» и «Калуга-3» – так и ходили по реке, неутомимо таскали нам на стройку муку, соль, уголь, известняк, кирпич, чугун, ферросплавы и металлические уголки с предприятий на Данубии, разгружая от этих поставок железную дорогу. Вместо них по «железке» во все возрастающем количестве в город поставляли лес и трубы.
Город эти трубы просто глотал не заметив. Никогда не представлял себе, сколько труб может потребоваться даже в небольшом городишке. Вот и расплачиваюсь теперь за ошибки стартовых расчетов.
Речной порт работал все светлое время без простоев. Подтянулась частная инициатива с двух сторон, со Втуца и с низовий реки. С реки особенно. Маленькие колесные пароходики таскали по две-три баржи на чалке к нам вверх по течению. Город как проглот сжирал все, что ни привезут. В том числе и рабочую силу, приплывающую к нам на этих пароходиках. Не говоря уже о всяких коробейниках – те просто челночили, поставляя в город тысячу потребных человеку мелочей, до которых у нас не доходили руки.
«Калуга-4» стояла в полуготовности в сухом доке на кильблоках. А на складе скопилось набора еще на пару барж. Хоть второй сухой док копай.
А вот инженеры-двигателисты РДМ, не заморачиваясь внутренним сгоранием, порадовали всех нас новой компактной паровой машиной замкнутого цикла весом всего 150 килограммов, бак для воды, котел и топка добавляли еще 220 кило. Еще топливный бак на 40 литров керосина. Работала машина практически бесшумно и имела два V-образных цилиндра. Выдавал новый двигатель 82 лошадиные силы. Назвали его Урс-82 по имени создателя.
Сам Олек Урс грозился поднять мощность своего движка в будущем до полутора сотен «лошадок». Тряс бумагами с расчетами, но окружающим в это слабо верилось.
Когда я познакомился с инженером Урсом, то, удивившись его молодости – ему было не больше двадцати пяти лет, не преминул ему сказать, что если компания РДМ не будет заинтересована в уменьшении веса при повышении мощности его паровой машины, то я профинансирую эти его разработки сам. На тракторном заводе.
– Если вы действительно сделаете то, что обещаете, то ваши двигатели будут стоять на дирижаблях, – пообещал я ему. – Они же смогут работать на светильном газе?
– Чем воздухоплавателей не устраивает керосин? – переспросил он меня. Вид у него был как у негатива – хорошо загоревший на автодроме радикальный блондин-горец.
– Понимаете, Олек, несмотря на то что дирижабль такой большой, в нем постоянно идет борьба за экономию веса буквально до грамма, чтобы увеличить полезную нагрузку.
– Вы найдете мне дирижабль для испытаний моих паровых машин, ваша милость? – не поверил он мне, сказал с ехидцей.
– Как отставной капитан-лейтенант воздушного флота спишусь об этом с моим бывшим командиром – командующим восточной эскадрой командором Плотто, – пообещал я. – Ничего не гарантирую, но буду настаивать на таких испытаниях. Есть у меня еще одна задумка на ваш двигатель, но не буду пока говорить… Боюсь сглазить.
– Вы про аэросани намекаете? – распялил он в улыбке белесые усы.
– Даже не думал про аэросани, хотя это прекрасное транспортное решение для зимы в местах, где много открытого пространства. В том числе становятся быстрыми дорогами замерзшие реки. Подумайте над таким решением. Будет что нужно – обращайтесь. Без ложной скромности. Чем могу, помогу. Особенно при работе над пропеллером. Еще катер можно сделать быстроходный, у которого вместо капсулы – лодка, а так те же аэросани в принципе.
– Что-что, а от скромности я не умру, – хохотнул изобретатель. – В этом отношении вы можете быть за меня совершенно спокойны.
Пригнал Урс к нам этот двигатель на испытания уже установленным на новом колесном рутьере, в прицепной тележке лежал запасной движок. Если старые модели рутьеров были больше похожи на сухопутный паровоз, то этот смахивал на классический трактор типа «Владимирца» или «Беларуси», разве что без остекленной кабины. Катался по полигону он неплохо. Даже быстро.
По моей просьбе переставил он свой запасной двигатель мне на трактор вместо паровозной вертикальной паровой машины, и после первого дня испытаний на автодроме я понял, что с этим движком на моих гусеницах можно уже делать танк. В первом приближении… хотя бы что-то типа ХТЗ-16. Для Великой Отечественной войны это был дурной паллиатив от безысходности начального периода ВОВ, а для наших условий и за вундервафлю сойдет. Вот только сталь мне нормальную на гусянку подобрать, а то траки о землю стачиваются как деревянные.
На танковый проект я создал отдельную группу инженеров и рабочих. Потребные материалы выделил за счет денег имперского бюджета. Волшебное слово НИОКР! Нарисовал творческому коллективу что-то типа МС-1 на гусеницах от уже освоенного трактора Т-55. Двигатель Урса. И оставил их разбираться с эскизом.
Ну если не получается тут никак с двигателем внутреннего сгорания, то что поделать… будем работать на мятом пару́. Паровые машины в этом мире достигли такого совершенства, которое на Земле нам и не снилось. У нас убил их на взлете двигатель внутреннего сгорания, просто потому, что дал больший коэффициент полезного действия. Ну и нефтяные бароны постарались прибить конкурентов…
Кстати, о бюджете. Если местные буржуи уже дотумкали до горизонтальной монополизации в виде трестов, ставя новые или поглощенные заводы в положение бесправных филиалов, то и бухгалтерия у них была только одна – главная. И бюджет на всех один. В редком случае имело место сращивание такого треста с каким-либо банком в форме концерна. Где вскоре банк в обязательном порядке начинал в таком оркестре играть первую скрипку.
Я же в отличие от имперских фабрикантов свои предприятия строил на прогрессивных принципах холдинга, в котором контролируется собственность, а не оперативное управление. Соответственно бухгалтерия и отчетность у каждого предприятия холдинга была своя. Поди проверь всех разом. Да и мой «Бадон-банк» организационно не входил ни в какие объединения с заводами, просто все работали только с ним. Ну, хочется нам так… удобно… это если для проверяющих. Но через кассово-расчетный центр банка все финансы моих предприятий были видны мне как на ладони в любой момент.
Временные трудовые коллективы разработчиков также получали свой бюджет. А уж как Альта умела проектные сметы раздувать, если перед ней поставить такую задачу… Просто талант. Так что без черной бухгалтерии я уже не обходился, чтобы реально знать финансовое состояние каждого участка. А куда деваться, если своих денег на все не хватает? Не для себя старюсь – для империи.
У меня еще динамо-машина также буксует, не только двигатель внутреннего сгорания.
А лампочку накаливания я запатентовал сразу же, как только увидел, что мне стал доступен из «закромов родины» вольфрам. Вот только нить потребного диаметра все никак не удается получить. Нет пока таких технологий тут.
Сколько денег утекает у меня на поиски потребных технологий… Знали бы местные буржуи, засмеяли бы.
Прекрасная вышла весна в этом году.
Все получалось и все ладилось. В основном.
Никто на меня бочку не катил.
Город рос.
Производства планово запускались и давали продукцию.
Прибыли росли.
Герцог снова оделял меня своей милостью.
Семья окружала заботой и лаской.
Чего еще желать?
Разве что неба…

Через два месяца ударной стройки огненная печь Муранта выдала первый двух с половиной тонный слиток инструментальной стали с заданными характеристиками. Ну, почти…
К утру второй такой же.
Пять тонн в сутки.
Выбрал я этот сорт стали для первой плавки только потому, что он был в настоящий момент в страшном дефиците в империи. До войны определенная часть инструмента в империю просто завозилась из республики. Так выходило дешевле. А сейчас производитель инструмента в империи готов был платить любые деньги за качественную инструментальную сталь. Ему же также кричали из министерства «давай, давай!» и сулили всяческими карами, если не даст.
– Крупноват слиточек-то, – обошел я дышащую жаром изложницу. – Мельче их делать можешь? Как такой продавать?
– Не проблема, ваша милость, – отозвался инженер-ренегат. – Скажите, какие вам слитки потребны, и сделаем под них изложницы.
– Эдмо, а сталь для пружин, как в швицких часах, сделать можете? – спросил я.
– Такую сталь лучше варить в платиновом тигле, ваша милость, – ответил он.
– А просто сталь с хорошо пружинящими свойствами? И чтобы металл не быстро уставал, когда пружина сжата. У будвицких металлургов то, что мне нужно, и в тигле не получалось.
– Надо экспериментировать, – неопределенно отозвался инженер. – А какая вам нужна пружина в итоге? Плоская, как в часах, или проволока, скрученная в спираль?
– Плоская, но сложенная гармошкой, – ответил я. – Но и спираль тоже нужна будет.
Пока возвратные пружины для пулеметов и автоматических пистолетов Гоч варил в тиглях. А плоскую пружинку мне не в часы, а магазин пистолета пихать.
– Я попробую, – заверил он меня, ничего конкретного не обещая. – Тут главное правильно лигатуру подобрать.
В изложнице остывал слиток, постепенно меняя свой яркий красный цвет на серый.
Вокруг в полутемном цеху сновали рабочие в грязных спецовках.
Несло жаром от печи, которую заново загружали сырьем.
Пыхтели паровые машины.
Крутились ремни.
Звякал металл о металл.
– Рельсы когда делать начнем? – спросил я инженера. Впрочем, бери выше – главного металлурга завода «Рецметалл»!
Инструментальной сталью я был доволен. Мы ее хорошо продадим и со временем окупим хоть часть затрат. Но я обещал герцогу рельсы.
– Рельсы, ваша милость, будут, когда я здесь рельсопрокатный стан поставлю с блюмингом, – ответил мне гордый Мурант, выдержавший экзамен на профпригодность. – Но для него эта печь мала будет. Из этого слитка получится всего шестьдесят пять – шестьдесят шесть метров рельсов. А стан может прокатать в сутки больше километра.
Тю-у-у… Всего-то? Где тут стоит губозакатывательный станок?
– И какой ты видишь выход? – спросил расстроенный я.
– Ставить еще печи. Мощнее.
– Где я тебе еще полмиллиона найду? – сплюнул я на грязный пол цеха.
– Так я их еще не истратил, ваша милость, – улыбнулся Мурант. – Еще на одну печь мощностью в тридцать тонн в смену и на прокатный стан денег пока хватит. Но вот потом… Потом придется еще печку ставить за дополнительные деньги.
– Вымогатель, – только и смог сказать я, скорее выдохнуть.
Ага… Завалил я Рецию рельсами. Километр в сутки. В год полторы сотни километров дороги однопутной. Всего. До нефтепромыслов хватит, а вот до Риеста уже нет. А еще рельсы для конки нужны.
– Зато, ваша милость, рельс будет катанный из литой стали, а не сварной, как сейчас делают из пудлинговых криц. С заданной заранее характеристикой металла, его зернистостью и содержанием углерода. А это дорогого стоит. Такой и служит дольше, и делается быстрее.
– Рельсов надо много. Много.
– Не проблема, ваша милость. Всех дел – поставить еще один прокатный стан.
Инженер был просто непробиваем. Но глаза его горели в отсветах факелов. Казалось, что он задумал тут мне второй Магнитогорск поставить.
– И еще одну печку? – покачал я головой.
– И еще одну печку, ваша милость, тут места хватит на десяток.
– Тогда и печку надо ставить на четверть миллиона тонн сразу, – огрызнулся я.
– Надо считать… – протянул инженер. – В теории такое возможно, но на первый план обязательно вылезет ритмичность поставок топлива и сырья. Сможете обеспечить? Хотя бы чугуном? А то простаивать будет.
– Ты еще мне тут домну поставь, – буркнул я. – Мне только такой коптилки тут и не хватает. Нет здесь ни руды, ни угля рядом. Все возить надо. Баржами. От них и отталкивайся.
Похоже, вид у меня был злой, раз Мурант резко сократился в желаниях.
– Можно и металлоломом… – осторожно произнес инженер, внимательно смотря на мою реакцию. – Для конвертеров он бесполезен, а нам только дай.
Но вышел я из цеха относительно удовлетворенным. Есть чем отчитаться перед герцогом. И есть чем заманивать уже частных акционеров в миноритарии нового акционерного общества «Рецметалл».
Даже пять тонн стали в сутки с заранее заданными характеристиками это… это… просто хайтек какой-то.

Полигон у Щолича получился на славу. Вид с наблюдательного помоста на высоком холме на опушке реликтовой рощи был просто замечательным. Слегка всхолмленная степь просматривалась далеко. Болото капитан удачно вписал в свои тактические игры с курсантами. Трассы автодрома, два штурмовых городка – полевой и «городской», пулеметное стрельбище, поселок с казармами для курсантов и маленькими коттеджами для офицеров, учебные павильоны, конюшня, каретные сараи и навесы для техники. И разгрузочная станция с пакгаузами у насыпи еще не проложенной ветки железной дороги.
В конце мая, когда погода в равнинной Реции радует теплом, но еще не жарой, на полигоне гусеничный трактор с двигателем Урс-82, лязгая гусеницами, бодро таскал шестидюймовое двухсотпудовое орудие с бешеной для этого мира скоростью семнадцать километров в час.
Сам тягач был оформлен для этих мест и времен очень необычно. Трехместная открытая кабина впереди (водитель за рычагами по центру), за кабиной паровая машина и деревянный кузов с откидными бортами, где можно возить как орудийный расчет, так и боезапас в ящиках.
Тягач на глазах высокой комиссии из имперского ГАУ объехал полигон и вывел пушку на боевую позицию, затолкав ее в орудийный дворик задним ходом. Расчету осталось только соскочить из кузова, отцепить орудие и привести его в боевую готовность. Уложились в нормативное время, что никогда не получалось, когда расчет двигался вслед за своей пушкой пешим ходом. Уставали сильно.
Князь Урагфорт выглядел потрясенным, но сдерживал эмоции, как и полагается очень большому начальнику. А вот его свита не удержалась от восхищенного присвиста.
Еще бы… Восьмерка битюгов таскает такую пушку со скоростью пешехода. Они и стартовали одновременно с тягачом, но безнадежно от него отстали. А потом еще и застряли в болоте, которое тягач проехал с виду легко, лишь ненадолго снизив скорость.
– Как, говоришь, называется этот аппарат? – повернулся ко мне начальник ГАУ.
– Всепогодный вседорожный артиллерийский тягач производства компании «Рецкие дорожные машины» с новейшим паровым двигателем замкнутого цикла мощностью в восемьдесят две лошадиные силы, – ответил я. – Сокращенно РДМ-АТ-82.
– Тягач, значит… – протянул князь Урагфорт и тут же переспросил: – А восьмидюймовую мортиру он потянет?
– Потянет, – уверенно ответил я. – Только не так борзо́. Она же в полтора раза тяжелее будет.
– Что скажешь? – повернулся князь к полковнику из своей свиты.
– Я просто в восхищении, экселенц, – ответил тот. – Это какой простор для маневра корпусной артиллерией открывается.
– Господа, стрельбы проводить будем? – обратился я к комиссии целиком.
– Что, мы не видели, как стреляет старая шестидюймовка? – свысока так ответили мне.
– Да нет. Я хотел вам продемонстрировать новый бомбомет.
– Показывай, – разрешил князь.
Я махнул рукой, и на смотровое поле выехала четверка битюгов, запряженных в большую фуру.
Расчет высыпал из фуры на грунт и стал вытаскивать детали станины. Через пять минут она была собрана. Направляющие закреплены. Бомбо-ракеты вставлены. Ждали только команды.
Я дал отмашку.
Залп.
Шесть дымных шлейфов прочертили в ясном небе черные параболы и упали в траншеи учебного штурмового городка. В воздух полетела земля, обломки досок и по частям манекены, изображавшие противника.
На капитана Щолича было больно смотреть, как разрушают его детище. Однако товар надо было показать лицом. А окопы и срубы ему восстановят. Пленных ему дам на такое дело.
Дав три залпа, расчет так же быстро разобрал установку залпового огня, сложил ее в фуру и уехал со смотрового поля.
– Быстро они. – Урагфорт спрятал золотые часы в нагрудный карман френча. – Пошли посмотрим, что там они набедокурили, – позвал начальник ГАУ свою свиту и стал спускаться с холма.
Все стадо штаб-офицеров и генералов покорно побежало за вожаком на учебное поле.
– Молодец, Савва, не подвел, – шепнул мне герцог. – Главное, красиво вышло.
Сел в двуколку, которой правил его придворный кучер в полковничьих чинах, поехал за столичными гостями, но кружной дорогой.
Когда генералы освободили наблюдательный пункт, ко мне подошел Милютин Щолич.
– Еще одну школу открываем? – спросил как бы невзначай.
– Как захочешь, – уклончиво ответил я.
– Конечно, хочу, – с жаром отозвался капитан. – Только ты, Савва, инструкторов мне дай.
– Ох, Милютин, Милютин, – притворно выдохнул я. – Тебе дай мед, да еще и ложку…
Капитан обиделся.
Я поспешил успокоить:
– Да дадим мы тебе гражданских инструкторов из РДМ, но не навсегда. Своих растить будешь.
А сам подумал, что к водителям-испытателям из РДМ прикреплю я солдат местных, рецких, пусть они и становятся инструкторами на полигоне. Осталось только отобрать грамотных и со знанием имперского языка.
Но спросил я капитана совсем о другом.
– Ты банкет приготовил?
– А то? – отозвался Щолич. – Повара из герцогского дворца с утра шустрят. Целой командой. Мне только солдат дать им в помощь и осталось. Герцог же здесь. Кстати, контрразведка что-то бегает со вчерашнего вокруг меня как наскипидаренная. Конных стрелков нагнали. Всю округу прочесали… Не знаешь причину?
– Не обращай внимания. Они у нас бароны свои. Рецкие. Не Тортфорты какие. Дел не шьют. Реально шпионов ловят. Даже успешно. А сегодня они герцогскую безопасность блюдут.
Капитан на минуту замолчал, посмотрел в бинокль на поле и предупредил:
– Возвращаются.
Князь со свитой действительно шли обратно. Герцог их обогнал на двуколке.
– Принять вид бравый и слегка придурковатый, чтобы умным обликом не смущать высокое начальство, – скомандовал я.
Щолич задорно засмеялся. Не слыхал парень старых земных анекдотов.
Когда комиссия ГАУ вернулась на наблюдательную площадку, князь Урагфорт недовольно сказал:
– Баловство все это. Бомбометы твои, Кобчик. Шуму много, толку нет. Только что заставить противника на время попрятаться по норам.
– Уже хорошо, ваше превосходительство, – ответил я. – Пока враги прячутся, можно пустить пластунов с ножницами для резки проволоки на нейтральную полосу.
– А в это время ваши бомбы, которые летят, как хотят, попадут по своим же, – высказал свое мнение седой майор, самый младший чин в комиссии.
– Зато их можно выпустить много, – возразил ему Щолич, который обычно старшим по званию старался не возражать. – И стоят эти бомбы копейки по сравнению со снарядами и не требовательны к характеристикам взрывчатой начинки. А еще ими можно ставить дымовую завесу.
– Капитан, покажите им миномет, – попросил я Щолича.
– Да видели мы ваш миномет, – недовольным тоном отозвался полковник из свиты князя.
– Видели, – подтвердил начальник ГАУ, – когда на вооружение принимали. Все его отличие от настоящей мортиры только что дешев и легок. Но мортира стреляет точнее и ДЗОТ пробивает.
– Но вы же не сможете дать по мортире каждому батальону, ваше сиятельство? – сказал я несколько ехидным тоном.
– Не смогу, ваша милость, – вернул мне князь ехидную улыбку. – Поэтому вашу трубу и приняли на вооружение. Кстати, концерн «Лозе» включился в эту программу, только в калибре сто миллиметров.
– Лучше сто двадцать, – непроизвольно вырвалось у меня.
– Поясните. – Князь поднял правую бровь.
Я пояснил:
– Вес орудия примерно одинаковый, а мина будет мощнее. Только этот миномет уже полкового уровня. Средство усиления, а не непосредственной поддержки.
– Я им подскажу, – пообещал князь. – Вы сами такой калибр делать будете?
– Для рецкой горной армии такой мощный и тяжелый миномет без надобности. Но вот если горный семидесятимиллиметровый распространить для обычной пехоты – почему нет. Как насытим горные войска, так и начну поставки. А пока все идет в те горнострелковые бригады, которые будут менять своих товарищей на южном фасе Западного фронта.
– Это да… – вклинился в наш разговор герцог. – Тут моя рука первая, ваше сиятельство.
– Не смею с вами спорить, ваша светлость, – слегка склонил голову князь.
– Тогда пойдемте скромно перекусим, – примирительно предложил Ремидий. – Я так понял, что артиллерийский тягач на вооружение вы берете?
– Только вместе с обученными водителями, – уточнил Урагфорт.
– Ну, за этим дело не станет, – отмахнулся герцог. – Щолич?
– Я здесь, ваша светлость, – моментально отозвался капитан.
– Потянешь еще одну школу?
– Если прикажете, ваша светлость.
– А и прикажу. Кобчик…
– Я здесь, ваша светлость, – вытянулся я в струнку.
– Сколько машин можно выделить в такую унтер-офицерскую школу в качестве учебных пособий?
– В данный момент одну. И в ближайшее время еще пяток. А поток будет, когда новый двигатель запустим в линию на «Дорожных машинах».
– Он может работать на угле? – спросил полковник из ГАУ.
– Нет. Только на керосине, – пояснил я.
– Плохо, – вырвалось у полковника.
– Уж керосина мы вам дадим, сколько сможете увезти, – хмыкнул герцог и как бы подвел черту под обсуждением: – Щолич, примите мое удовольствие вашим образцовым хозяйством. Поздравляю вас старшим лейтенантом моей гвардейской артиллерии. Вот за это сейчас следует выпить.
Потом герцог оглянулся на полигон, ничего не сказал и двинулся в сторону павильона, в котором накрыли столы.
Остальные с довольными улыбками потянулись за ним. Всем было известно, что герцог щедр на угощение.
Только Щолич остался стоять на месте с пустыми глазами и дурацкой лыбой на лице.
– Майорские погоны тебе подарить или сам купишь? – подколол я его – старший лейтенант гвардии равнялся армейскому майору, но он даже не отреагировал, и я оставил его на месте переживать свой звездный час.
Шел я в павильон последним и обдумывал осенившую меня идею. Следующая машина на базе тягача будет треле́вочник. Хватит нам за лес переплачивать. Пора и свои делянки в предгорьях осваивать. Вдобавок если большой рутьер приспособить под лесовоз – будет вообще просто. Бревен пятнадцать тот потянет запросто. А то и больше, если не по горкам. К тому же вполне возможен и такой гешефт – менять ценные лиственные породы дерева из горной Реции на северную сосну. Мы им эшелон, они нам десять. А если на месте лесозаготовок еще и пилораму с локомобилем поставить, то… Бешеные деньги.

8

В начале лета я плюнул на все и ушел в отпуск. Подумал трезво и решил, что если без меня не смогут обойтись какой-то месяц, то мое предприятие ничего не стоит как самостоятельная экономическая единица, и, как писал Ленин в письме к Цюрупе, «ведомства – говно; декреты – говно. Искать людей, проверять работу – в этом все». Вернусь, устрою всем перестройку. Мало не покажется.
Да и в середине лета мне снова медкомиссию проходить. Хоть меня и выпнули в отставку, а военный комиссар бумажку прислал, напомнил. Причем не предписание, а личное письмо со всеми реверансами. Я все же имперский рыцарь, а не кто-нибудь.
Так что в первой декаде июня, оставив последние распоряжения, забрал семью и уехал с Эликой и сыном на хутор. На гору Бадон.
Альта осталась в городе со своими детьми. Ну и за бизнесом присмотреть. Даже денщика с собой не взял, дав ему краткосрочный отпуск на родину. На свою гору.
Родственники нам были там рады, не знали, куда посадить, чем накормить… А Элькина тетка от себя ни на шаг не отпускала Митю, все тетешкала и умилялась карапузу, который так смешно коверкал рецкие слова.
Поначалу, после обязательной пьянки «с приехалом», я мало с кем общался и надолго ушел в горы с ружьишком. Хотя какая охота в начале лета? Так, побродить, чистым воздухом после мартена и угольной пыли подышать. В себя прийти от той гонки, в которую сам себя же и загнал. Чтобы только не чувствовать, как меня иррационально тянет отсюда назад в собственный мир. Мир ушедших богов.
Даже на плато сумрачного леса поднялся и нашел то место, где я появился в этом мире. Затесы на деревьях давно пожухли, по краям оплыли корой, но сохранились отчетливо. Нашел их без большого труда. Однако входить в этот треугольник не стал. Хоть и скучал периодически по родным, но здесь у меня жена и сын. Любимые. Если возвращаться, то только с ними.
Сумрачный лес как всегда давил на психику. Находиться в нем было неуютно. И я вернулся вниз к водопаду, где в озерке поймал большую рыбу и запек ее на углях.
Хорошо.
Хорошо иметь собственную необитаемую гору.
На обратном пути посетил месторождение горючего камня, осмотрел его на предмет промышленной разработки. И решил пока оставить все как есть. В резерве. Мне в Калугу этот камень в достаточном количестве с других мест привозят по сходной цене.
Обследовав карьер, обнаружил то, что практически ни с какого места не видать, иначе как обойти весь карьер и углубиться в буйные кусты, – тропку. Прошел по ней километра два… Хорошая тропка. Стирх под вьюком спокойно пройдет. Только видно, что ею давно не пользовались. Колючка свои усы через всю тропку перекинула. Стирхи бы ее давно копытами сбили. Дальше путешествовать по ней не стал, вернулся к основной дороге.
Осмотрел там заимку и понял, что в ней давно никого не было. На всем ровный слой пыли. На фронте, наверно, охотники. В заимке и заночевал, воспользовавшись на ужин оставленными припасами. В качестве арендной платы… Шучу.
Первым своим распоряжением в качестве барона этого места я оставил все, как было до меня. И разработку горючего камня кустарным методом, и охоту, но только для тех, кто имел дело с дядей Оле, которого и назначил баронским берггальтером. Прежние договоренности кузнеца я оставил в силе. Но для всех остальных что-либо делать на этой горе можно было только с моего письменного разрешения.
Когда вернулся на хутор, Элика встретила меня, как вернувшегося с того света. Молчала, распахнув во всю ширь свои огромные сапфировые глазищи, из которых редкими жемчужинами падали крупные слезы.
Я подошел, обнял жену, поцеловал, слизывая со щек слезинки.
– Все-таки вернулся, – облегченно выдохнула она. – Не бросил.
– Куда я без тебя? – смущенно ответил я.
– Ты же на то самое место ходил?
– Ходил, – не стал я запираться. – Тянет туда. Но без тебя я отсюда не уйду. Без тебя и без Мити.
– Тогда учи меня своему языку, чтобы я там дурой не выглядела, – решительно потребовала Элика.

Больше никаких вылазок с хутора я не делал.
В кузне пропал, приказав молотобойцу отдохнуть на дровах. А то зима как всегда придет неожиданно.
Вдвоем, как в былые времена, ковали с дядей Оле подковы. Сначала для меринов, на которых мы сюда приехали. Потом летний и зимний комплекты для Ласки по заранее снятой мерке. Потом погнали вал на продажу.
Что сказать? Я был счастлив. Никто не дергает, не чепает, не требует срочно решить вопрос, никому от меня не нужно денег. Умеренный физический труд и реально нужные в быту качественные вещи, которые выходят из-под твоих рук. Неподдельное уважение окружающих, которым приятно сознавать, что я барон и имперский рыцарь, но то, что я хороший кузнец, они ценили выше.
– Не потерял мастерства. Молодец, Савва, – похвалил меня Оле. – Наше время такое настало, что любому человеку в руках надо ремесло иметь. То, что у тебя никто не сможет отнять. Встань-ка к горну.
Дядя Оле стал подкладывать куски горючего камня в горн, а я равномерно качал мехи.
– Оле, – сказал я, глядя на серые куски горючего камня, – там по дороге от карьера по обеим сторонам дороги скоро терриконы будут из этого камня. Передай своим добытчикам, что пока они всё с дороги не подберут, я разрабатывать рудник запрещаю.
– Давно пора, – согласился со мной кузнец. – Только что им мое слово? Вот твое распоряжение имеет силу. Ты тут законный хозяин.
– Скажи им, что если они этого не сделают до осени, то я на подошве горы поставлю на дороге шлагбаум с солдатами. И вообще никогда никого не пущу на гору. Они хоть тебе твою долю отдают?
– Десятину скидывают с телег. Не жалуюсь. На зиму хватает. А не хватит, то мы с подмастерьем с той же дороги подбираем, – сообщил Оле. – Вот охотников второй год уж нет. Приходится самим отвлекаться. А какой из меня охотник… сам знаешь.
– Денег, что ли, нет – на ярмарке купить мяса живым весом?
– Ох, молодежь, молодежь, – посетовал кузнец. – Зачем покупать то, что рядом само бегает? Да и придержать нужно золотишко-то. На последних ярмарках на все, кроме подков, спрос упал. И вообще ярмарки стали далеко не те, что были до войны. Если бы ты нам гостинец на трех телегах не прислал, не знаю, как зиму прожили бы. Наверное, по осени пришлось бы кубышку вскрывать. А все так подорожало.
– Да, все хотел спросить, что там за тропочка за рудником? Куда ведет?
– Нашел-таки… – покачал головой кузнец. – Это старая контрабандистская тропа к морю. Года четыре назад помер купец, который ею пользовался. Больше никто там не ходит.
– Рецкий хоть купец был?
– Рецкий, но из Винетии. Каждый раз нам гостинцы привозил необычные. На ночевку вставал здесь.
– А ты по той тропе ходил?
– Ходил как-то с ним до большого села в долине, когда ярмарку завалили первый раз дешевыми фабричными подковами. Там хорошо расторговался. А потом народ понял, что подковы от кузнеца лучше, да и фабричных подков на ярмарках стало мало – в армию пошли.
– Кстати, поделись рецептом слабо истираемого железа. Надо мне.
– Очень надо? – хитро прищурился Оле.
– Надо, очень надо… на гусеницы для тракторов, а то истираются они прямо на глазах. Даже мелкозвенчатые.

Дали мне отдохнуть всего две недели. Потом прискакал фельдкурьер с приказом от герцога обязательно присутствовать на открытии аэродрома в Калуге, куда прибывает первый дирижабль из Будвица.

Урс в отличие от будвицких корифеев меня не подвел. Он сделал мне то, что я его просил, в рекордные сроки – за месяц. Сначала форсировал свою паровую машину до ста пяти лошадиных сил, уменьшив ее вес до ста семи килограммов. А потом и вовсе выдал сто пятьдесят «лошадок» при весе в восемьдесят пять кило. У него все давно было рассчитано, не было только соответствующих дефицитных материалов. Того же алюминия, к примеру. Я же ему все потребное через имперское Министерство промышленности достал. И дело пошло быстро.
Особенно после того как я подсказал, что крайне необходим водяной фильтр, потому как солдатики – водители тягачей заливать воду будут из соседней лужи, и хоть кол им на голове теши. Дистиллятор для воды не везде поставить можно, тем более на фронте. Водяной фильтр потянул за собой топливный и воздушный. После чего 150-сильную машину поставили на стенд работать непрерывно до полного ее выхода из строя. Я захотел определить ее реальный ресурс.
Сказать, что я ликовал, это не сказать ничего. Я получил пропуск в небо. Свой собственный. Не зависящий ни от кого.
И первым делом на аэродроме стали строить два больших ангара…
Но не буду забегать далеко. Расскажу по порядку.
Плотто прилетел в Калугу сам, как только мы соорудили в городе причальную мачту. Делал он обычную навигационную проверку нового маршрута, пока на Восточном фронте затишье. Это для него обычную, для нас же это было открытием воздушного сообщения в Реции. Событие настолько эпохальное, что будет записано во все анналы.
Встречали мы его торжественно с оркестром и реющими по ветру флагами. Сам герцог выбрался на мероприятие из своих предгорий. Свита герцога. Все городское начальство. Директора предприятий.
Огромный серебристый цеппелин, раза в полтора больше «Черного дракона», завис над городом и стал медленно снижаться, периодически плеская водой на причальное поле. Балласт сбрасывал.
Маленькие буковки «ГУРВИНЕК II» на его боку вблизи оказались в рост человека.
Скинули с гондолы причальный канат, который на земле быстро срастили с приемным, и стали этот гигантский пузырь вручную притягивать к мачте. Ага… Кит на веревочке. Смотрелось смешно.
Размеры нового творения мастера Гурвинека поражали любое, даже самое развитое воображение. А передняя гондола, казавшаяся такой маленькой в небе, вблизи оказалась больше двух железнодорожных вагонов в ширину и четырех в длину. А еще кормовая гондола тоже была немаленькой.
Сюрпризом для нас Плотто привез с собой в качестве пассажиров не только ожидаемого давно уже в наших краях Вахрумку, но и самого мастера Гурвинека, который сильно заинтересовался паровой машиной Урса даже «в перепеве Рабиновича». А когда из гондолы вылезли Гоч и Шибз, я понял, что у меня сегодня будет праздник. Надо только быстрее официальное мероприятие свернуть.
Роту солдат с винтовками пришлось ставить в оцепление, чтобы самостоятельно сбежавшаяся восторженная толпа горожан – да-да, уже наших горожан, не повалила забор и не разнесла дирижабль на сувениры. Раньше они цеппелины видели только в небе, когда они неторопливо пролетали над нами от Риеста до имперской столицы. Но там, на высоте, они казались маленькими. А тут… просто «небесная монстра».
Пришлось с тракторного завода подогнать артиллерийский тягач в качестве импровизированной трибуны и устроить незапланированный митинг.
– Зачем все это? – спросил недовольный герцог, любитель камерной обстановки, оглядывая восторженную толпу, сдерживаемую солдатами. Массовые мероприятия, по его мнению, всегда должны быть заранее подготовлены и не пущены на самотек.
– Надо дать толпе выпустить пар, ваша светлость, – ответил я, – не то устроят давку вплоть до человеческих жертв. Воздушный корабль поломают еще. А так послушают ораторов, успокоятся, устанут, проголодаются и разойдутся.
– Мне что делать-то, Савва? Стар я стал для таких мероприятий, – буркнул герцог.
– Вам надо, ваша светлость, первым сказать краткую речь. Приветственную. Такова сложилась структура момента. Надо, ваша светлость.
– Сам знаю, что надо… – Настроение герцога зримо испортилось.
Припомнил я, как герцог, тогда еще рецкий маркграф, напутствовал нас, добровольцев, на присяге на главной площади Втуца, и понял, что за прошедшие три года Ремидий сильно сдал, что тщательно скрывал даже от своего ближайшего окружения. Даже его седые усы, ранее так задорно торчащие вверх острыми концами, опустились ниже губ. Перестал герцог за ними следить.
Пока адъютанты подсаживали своего монарха в кузов тягача, я подозвал к себе начальника калужской полиции и пригрозил с глазу на глаз:
– Если хоть одна сволочь будет в толпе торговать напитками и едой, виноватым будешь ты. С оргвыводами. А если, не дай ушедшие боги, кто-то станет торговать пивом или вином, то минимум, что тебе светит, – штрафная рота на Западном фронте. Рядовым. Понятно?
Суперинтендант полиции был опытным чиновником. Одним из первых имперских граждан в Реции и карьеру свою сделал в столичном Втуце, начиная с патрульного городового. Хоть и был он несколько медлителен и патриархален, но два раза ему объяснять не пришлось.
– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, – заверил меня начальник городской полиции и с легкостью молодого гиппопотама вприпрыжку побежал исполнять поручение, на ходу нахлобучивая фуражку на белобрысую голову.
Раздобрел он вширь, с тех пор как на пост суперинтенданта полиции заступил в Калуге. Администратор он был неплохой и криминальную полицию в городе наладил просто образцово. Не говоря уже о патрульно-постовой и участковой службе. Я лично считал, что для такой огромной стройки уровень преступности у нас был очень низкий. Хотя тюрьма уже имелась. Чуть ли не первое капитальное строение в городе.
Но никаких организованных преступных сообществ типа Ночной гильдии Будвица у нас не завелось. Давили их в зародыше на уровне создания мелких банд. Даже рэкета в городе не было после того, как первых залетных имперских рэкетиров публично повесили на вокзале.
«Красную крышу» я превентивно заменил прозрачным официальным «Фондом содействия калужской полиции». И сам сделал в него первый взнос. На средства этого фонда мы закупали оборудование и снаряжение, которое не было предусмотрено бюджетом герцогства. В том числе и выдавали денежные премии самим полицейским за выявление и разгром банд.
Но тут мероприятие случилось знаковое, хоть и спонтанное, но политическое по сути.
Эх, репортеров мало… Только от нашей городской газеты «Калужская правда».
И фотограф только со штаба строительства крутится тут с помощником.
Дальше были речи в медный рупор. И все равно слова, произнесенные с импровизированной трибуны, ветер относил в сторону подрагивающего на якорных расчалках гигантского воздушного судна.
Залез я и сам на эту трибуну дирижировать действом.
Наш препод по философии в академии рассказывал, как во время перестройки, еще студентом, подрабатывал он ночным экскурсоводом у трех вокзалов в Москве. На автобусах. Поначалу ставил «весь автобус» посередине Красной площади и долго, часа полтора, рассказывал им разные вещи, которые они не могли знать из-за только что отмененной коммунистической цензуры. Но экскурсанты постоянно уходили чем-то недовольные. И вот как-то он провел эксперимент. Стал водить всю толпу по кругу, останавливал у каждой башни и давал кратенькую, не больше двух-трех минут, характеристику места. Времени и сил на это уходило меньше, а народ был доволен – им показали все!
Так и тут. Речь должен толкнуть каждый. Пусть даже все говорят одно и то же. Так даже лучше. Нам толпу не зажигать надо, а успокаивать. Она и так взбудоражена видом небывалого воздушного корабля.
Все прошло, слава ушедшим богам, прилично. Без эксцессов. Я держал речь последним, и она состояла из одних лозунгов, как у Остапа Бендера в городе Удоеве. После моей последней фразы, что «каждый имеет право не только на труд, но и на отдых» и что в городском саду (ну как саду… дорожки, бордюры, клумбы и тонкие прутики саженцев пока) сегодня весь день будет играть духовой оркестр горнострелковой бригады, толпа потянулась за новыми развлечениями в указанное место. Тем более что там торговать едой и напитками никто не запрещал.

Официальный банкет провели в ресторане только отстроенной четырехэтажной железнодорожной гостиницы «Экспресс». Стояла она напротив недостроенного железнодорожного вокзала Калуги, через площадь от него, на «благородной» стороне, и была оформлена с ним в единый архитектурный ансамбль, в котором главной фишкой стали узоры из красного кирпича, как в здании Исторического музея на Красной площади земной Москвы. В перспективе, как задумали мои архитекторы, так должны выглядеть все здания на этой площади.
Собственником «Экспресса» выступала моя железнодорожная компания. Проект был стандартным для отелей уровня трех звезд моего мира, но здесь такая обстановка временного жилья была в новинку. Помноженная же на традиционную услужливость местного сервиса, она давала просто великолепный эффект. Особенно при дефиците в городе любого жилья люксового класса. А тут даже швейцар на входе выглядел как камергер в парадном обличье. Весь в бороде и золотых галунах.
Рядом строили первый корпус льготной гостиницы квартирного типа для инженеров-путейцев, как в Будвице, под незамысловатым названием «Колесо». Но ее строили уже в складчину все заинтересованные компании, живущие с рельсов. Внешне ее фасад ничем не будет отличаться от «Экспресса», а вот внутри это обычный многоквартирный дом со всеми удобствами, на четыре подъезда в каждом корпусе и с закрытым чугунной решеткой двором с детской площадкой и суровым дворником. Я помнил, как Элику раздражал проходной двор такой гостиницы в Будвице. Пристройка первого этажа на внешнем фасаде будет отдана под магазины, арендная плата с которых позволит уменьшить квартплату самим железнодорожникам. А дальше, кто захочет, тот сможет себе построить сам домик в поселке у разъезда, место на генплане для такого расширения мы оставили.
Герцог, когда я его попросил перерезать красную ленточку на входе, очень удивился такому обряду.
– Новый город, ваша светлость, новые обряды, – улыбнулся я, подавая ему золотые ножницы с бархатной подушки, которую держала красивая девица в национальной горской одежде.
Обстановка была для герцога камерной. Гостей не более сотни. Никого «с улицы». Его свита, офицеры дирижабля, гости из Будвица и наш городской бомонд.
– Все речи мы уже сказали там, на летном поле, – заявил герцог, когда все расселись за большим столом, поставленным «покоем». – Так что давайте просто выпьем за то, что наш новый город Калуга действительно стал портом всех трех транспортных стихий. За то, что, благодаря энергии барона Бадонверта, этот город становится не только нужным нашему герцогству промышленным центром, но еще и просто красивым местом. За тебя, Кобчик.
И герцог с удовольствием выпил им же привезенного с собственных виноградников зеленого вина.
Затем все проголодавшиеся, сдерживая жадность, приступили к трапезе под нежно журчащие звуки арфы. Арфистку я выписал из Отогузии, консерваторку. Давно еще где-то вычитал, что в самых классных ресторанах Европы играет арфа вместо пошлого вокально-инструментального ансамбля лабухов, только давящего уши запредельной громкостью и собирающего мзду с захмелевших «продолжателей банкета».
Нет. Это место в моем городе будет особым. Кухня народов мира по дням. Столько классных кулинаров оказалось среди пленных. Грех было не воспользоваться. Надеюсь, что после войны хотя бы половина их останется здесь на постоянное жительство.
Ресторан традиционной рецкой кухни рангом пониже планируется открыть на самом вокзале. Зато он будет круглосуточный.
Кроме герцога со свитой, ушедших ночевать в свой поезд, всех разместили в отеле, благо места в нем пока хоть отбавляй.

Проснулся среди ночи и вспомнил, что вот так же я, после презентации 82-сильной паровой машины Урса, вскочил под утро, вспомнив во сне, что читал как-то в Интернете о самолете с паровым двигателем.
Который летал!!!
И все срослось… Зря, что ли, я заставлял пленных с самого начала взлетно-посадочную полосу ровнять.
На следующее утро первым делом, обобрав всех, кого можно, на рельсы, отдал приказ протянуть железнодорожную ветку до будущего аэродрома.
Одновременно построили там два ангара и ремонтную мастерскую.
Для большого ангара, куда предполагалось заталкивать ночевать дирижабль, место я также выделил, но к строительству его так и не приступали пока. Дирижабли – это уже вчерашний день. Хотя с двигателями Урса они могут получить здесь второе рождение.
Я не шибкий авиастроитель, но кое-что знаю, кое-что видел, до чего местным придется десятилетиями догадываться методом проб и ошибок, хуже того – катастроф.
Той ночью я, заботливо укрыв одеялом спящую Элику, пошел к себе на первый этаж в кабинет – чертить.
На эскизе получилось что-то похожее на «этажерку» из кинофильма «Служили два товарища».
Сварная ферма из стальных труб с открытой гондолой. Двигательная группа по центру с толкающим винтом. Кабина спереди. Большие колеса неубирающегося шасси.
Биплан с тремя парными стойками с каждой стороны. Расчалки. Элероны из дерева. Обшивка – тонкая и прочная перкаль. Лак бы еще подобрать подходящий, чтоб не мокла.
В кабине штырь ручки управления. Вправо-влево, вверх-вниз. Педали. Все управление тягами. Тяги из стальной проволоки.
Из приборов только «горизонт» есть. На дирижаблях такой стоит на вертикальном штурвале. Высотомер, вариометр и указатель скорости еще. Все с дирижаблей. Больше брать пока неоткуда.
Вот указателя расхода топлива нет. Изобретать надо. Всех инженеров навьючить проблемой. А не то будет «ой»… или «упс»… Не на всякое место спланировать удастся. Ладно, у нас тут степь, а над сплошным лесом с болотами, как в Огемии, или над горами?
Жестко закрепленный одиннадцатимиллиметровый гочкизовский ручник по правую сторону от кресла. По левую – держатели для дисков. Калибр в одиннадцать миллиметров выбрал только потому, что только к нему уже есть у нас трассирующие и зажигательные боеприпасы.
Прицел простой кольцевой, примитивно нарисованный на прозрачном стеклянном ветроотражающем козырьке. Наводить всем телом самолета придется. Пристреливаться на земле еще на определенное расстояние.
Поглядел еще раз на эскиз. А что?.. В Первую мировую таких аппаратов летали сотни. И у меня полетит. Не может не полететь.
Вот и все. На следующей неделе я создал группу энтузиастов на проект «Уничтожителя дирижаблей». Ребята все молодые, образованные, идеей загорелись и пахали как проклятые.
Вот так вот. Было это месяц назад.
Завтра повезу Плотто знакомить с его смертью. Дурацкая шутка. Не приведи ушедшие боги.
Хорошо, что он Шибза с собой прихватил – будет кому для истории запечатлеть первый полет аппарата тяжелее воздуха. Ну как первый… Первый публичный. Пяток невысоких подлетов на аэродроме мы уже сделали. Даже сфотографировали. А у Шибза кинокамера есть на дирижабле.
Самое смешное, что летает такой паровой самолет практически бесшумно. Только шорох от винта стоит, типа как от вентилятора. И еще он, как паровоз, время от времени пшикает и чух-чухает цилиндрами машины.

– Что это, Савва? – спросил командор, когда солдаты открыли двери ангара, где в затемнении стояла ажурная сварная конструкция на четырех больших колесах.
– Это, Вит, пионер заката эпохи воздухоплавания, – гордо заявил я. – Летательный аппарат тяжелее воздуха. Плоскости только перкалью обшить, да кокпит жестью обтянуть для лучшей обтекаемости воздуха. И можно лететь. Вон у стены пропеллер стоит.
– Паровая машина Урса, как я понял? – Плотто обошел недостроенный самолет со всех сторон.
– Она самая.
– Работает на чем? На керосине?
– Именно так.
– Сколько ест горючего?
– Точно пока не знаем. Могу сказать только, сколько эта машина потребила на стенде.
– Меня интересует расход топлива в полете. – Плотто снял кепи и, не выпуская его из руки, почесал затылок.
– Полечу – узнаем, – пожал я плечами.
– Сам собрался лететь?
– Ну а кто же?
– Не-э-э-эт, Савва, так дело не пойдет. Я запрещаю тебе летать. Разобьешься, кто машину доделает с учетом ошибок? – Плотто явил свой аватар грозного командира. – Я лучше тебе парочку мичманцов пришлю. Как ты говоришь, безбашенных. Они станут твоими испытателями, тем более что все свободное время они только и спорят о возможности летательных аппаратов тяжелее воздуха.
– А я думал, ты вообще эту идею зарубишь, – с некоторой ехидцей ухмыльнулся я.
– Какая скорость у него будет? – не обратил командор внимания на мою подколку.
– Километров сто тридцать – сто сорок в час где-то, по расчетам. Но если сделать планер более обтекаемым, то еще прибавить можно, движок потянет.
– Годится, – сказал Плотто.
Я не понял, что годится и куда годится, переспросил:
– А что случилось?
– Завтра, наверное, уже будет во всех газетах. – Командор снова нахлобучил на голову форменное кепи. – Островитяне тремя дирижаблями бомбили нашу базу флота на Северном море. Никого не утопили, но сам факт. Зенитки оказались слабоэффективные. Там либо все баллистические расчеты надо менять, либо другие снаряды применять, а не шрапнель. А такой истребитель дирижаблей будет в самый раз. Главное, догонит и собьет. Не маловато будет иметь один пулемет?
– Больше этот планер не потянет. Нужна совсем другая конструкция.
– Вот и делай другую конструкцию, а сам летать не смей. Приказываю тебе именем императора.
– А в бой? – спросил я с надеждой.
– В бой пойдешь только тогда, когда самолет испытают и докажут, что он может летать. Пилотов мы найдем и обучим. А вот такую голову, что придумывает подобные штуки, вряд ли. Понял, Савва?
– Что уж тут не понять… – шмыгнул я носом. – Обидно только.
– Отставить! Кобчик, вы капитан-лейтенант воздушного флота или кто? – строго прикрикнул на меня командор.
– Отставной капитан, – буркнул я.
– Ну так марш на медкомиссию, – рявкнул Плотто. – Развел тут, понимаешь, студенческий салон с барышнями.
– Знаешь что, капитан-командор, – упер я руки в боки «фертом», расставив ноги «азом». – Потрудитесь для начала правильно титуловать камергера его светлости и коммерции советника. И так как я в данный момент старше вас не только по рангу, но и по чину, то ваш приказ вынужден игнорировать. Аппарат – моя собственность, построен на мои деньги, и я буду делать с ним, что хочу и как хочу. Тем более на первом прототипе мною уже совершены рулёжки по полю и подлеты. То есть взлет и посадка таким аппаратом под моим управлением произведены. Неоднократно, что характерно. Подняться выше двадцати метров помешало только то, что укороченный дирижабельный винт совершенно не подходит к моему аппарату, в данный момент его заново обсчитали и вытачивают новый.
Я повел Плотто в соседний ангар и показал ему биплан на четырехколесном шасси, похожий на «Фарман-22» времен Первой мировой войны. Он был полностью готов, но стоял без винта. Он также сделан по толкающей схеме, а поднят на высокое шасси только потому, что винт от дирижабля был очень большой, больше чем нужно. Даже укороченный.
Там ему и заявил с гордостью:
– Вот на этом аппарате я уже летал. Низенько, правда, но летал. Так что первый летчик империи – я, Кобчик. И это задокументировано. В том числе на фотографиях. Газетчиков только не звали из соображений секретности.
Плотто молчал, сжав губы.
А я продолжал:
– Хочу летать и буду летать. И никто мне в этом не указ. Так каков будет твой положительный ответ?
– Делайте что хотите, ваше превосходительство, – сказал «деревянным» голосом Плотто и, не прощаясь, повернулся и ушел по полю к дирижаблю пешком широким шагом, отмахивая здоровой рукой.
Ушел и даже не обернулся.
Мне показалось, что я потерял друга. Но маршировать у себя на голове никому больше не дам. Хватит. Это вам не бронепоезд. Так что не лапайте грязными руками мою чистую мечту о небе.

На следующий день все офицеры-воздухоплаватели теснились у меня в ангаре.
Ощупали все что можно. Только что на зуб не попробовали.
Спорили до хрипоты с моими инженерами-авиастроителями. Сравнивали плюсы и минусы воздухоплавания и авиации, представленной пока что двумя аэропланами, из которых один калека, а второй вообще еще не готов к эксплуатации.
Показывал им фотографии подлетов над аэродромом. Журнал испытаний с подписями всех свидетелей.
Только Плотто не пришел.
Обиделся на меня.
Мне об этом Шибз рассказал. Он притащил свой фотоаппарат и снимал меня в разных ракурсах на фоне первого прототипа самолета, который для этого выкатили под солнышко. Он внешне больше смотрелся карикатурой на самолет, если не знать, что он уже отрывался от земли и летал. «Низэнько», как крокодил из анекдота про украинского прапорщика, но летал.
– Иной раз мне кажется, Савва, – сокрушенно сказал Данко, когда все убрались из ангара и мы, сидя на ящиках, вдвоем с ним пили водку под желтоватым светом керосиновой лампы, закусывая остатками моего «полевого» обеда, – что ты желаешь быть на каждой свадьбе невестой и на каждых похоронах покойником. Шарахает тебя из стороны в сторону. То ты оружейник. То ты бронемастер. То ты химик. То ты самолетостроитель. Я уже не говорю о том, что в каждой из этих областей ты еще и фабрикант, – и засмеялся обидно.
Шибз был в партикулярном костюме, но я провокационно спросил, проигнорировав его вопрос:
– Данко, а ты сам-то чьи погоны носишь? Моласа или Плотто?
– Ты и со мной хочешь поссориться, Савва? – оторопел фотограф.
– Не хочу. Но мне просто интересно, с кем я водку пью.
Шибз ответил серьезным тоном:
– Не ношу я погон, Савва. Я придворный служитель, королевский фотограф. Мне этого достаточно. Если его величество как командующий фронтом не отказывает тому же Моласу использовать меня в воздушной разведке – кстати, с твоей же подачи, то я как патриот своего королевства от этой работы не отказываюсь. Я принципиально гражданский человек и в имперские граждане не рвусь. Я вообще в жизни люблю только фотографировать или на движущуюся пленку снимать, что по большому счету одно и то же. Я художник света и тени.
– Когда война закончится, покажи свои пленки людям, – предложил я ему. – Я уверен, что им будет настолько интересно, как выглядит планета с высоты птичьего полета, что они даже деньги платить за это станут. Или спектакль с актерами сними.
– Что толку с того спектакля, если люди не услышат, что актеры говорят? А главное, как они это говорят, – возразил он мне.
– Напиши титры и врежь. А еще лучше, для начала сними балет. Там никто не разговаривает.
В отличие от него я знал, что кино ждет блестящая перспектива. Шибз ничем не хуже братьев Люмьер подходит на первопроходца кинематографа.
– Ага… без музыки. Это не балет уже, а даже не знаю, как сказать… – развел он руками.
– Оркестр, конечно, в маленький зал ты не запихнешь, – убеждал я его, – но пианиста запросто. Зато представь себе, что будет лет через тридцать. Мы сейчас о великих балеринах прошлого имеем только рассказы от тех, кто видел их танец и имел талант рассказчика, чтобы донести до нас свой восторг. А что там на самом деле правда… Вопрос веры. А у тебя будет документ. Документ эпохи. С которым не поспоришь.
– Ну… не знаю… – не поверил мне Шибз.
– Хороший ты фотохудожник, Данко. Но вот нет у тебя полета мысли… – заметил я.
– Зато у тебя, Савва, все мысли только летают, – усмехнулся он. – Хотя город ты построил. Я его, кстати, на пленку снял с высоты. Панорама – блеск.
– Вот видишь. – Я поднял указательный палец к потолку ангара. – Один документ эпохи у тебя уже есть. Спустя полвека, когда здесь встанет прекрасный город-сад, люди с удивлением увидят, из какой грязи и мусора возникла та красота, среди которой они живут.
– Да, пока у тебя тут грязновато и пыльно, – согласился Шибз.
– Любая стройка – грязь, – высказал я философскую мысль. – Человек и тот рождается в крови и слизи. А где Гоч? Я его сегодня не видел.
Действительно, Гоч в эту встречу что-то скромно прятался за спины высокопоставленных гостей, у которых я был нарасхват.
– Во Втуц поехал. На ваш завод.
– Вот жизнь пошла… – огорчился я. – С партнером и другом повидаться некогда.
– Все-таки ты зря, Савва, Плотто обидел, – вернулся Шибз к первоначальной теме разговора. – Он о тебе всегда заботился.
Водка уже ударила по мозгам, и меня понесло:
– Уж не-э-э-эт… Сначала это он обидел меня. Я всего лишь поставил его на место. Ишь, раскомандовался он тут… Я ему не подчиненный. И чином повыше буду. Я имперский рыцарь, а не его матрос, – возвысил я голос.
– Понятно. Пиписьками, значит, тут мерились, – усмехнулся Шибз. – Как дети, право слово. У тебя еще водка есть?
Фотограф в отличие от меня выглядел совсем трезвым, хотя пили мы на равных.
– Чтобы у меня да не было? – втянул я воздух ноздрями. – Все есть. Особенно для тебя. Ты настоящий друг, Данко. Я помню, какую ты кампанию в газетах организовал, пока я в камере контрразведки раненый загибался. Все у меня для тебя есть, только не здесь. Поехали в отель, там тебе будет все, что пожелаешь, и даже больше. Нет, ты вот мне скажи… Я поднял в воздух аппарат тяжелее воздуха. Первый в мире. А этот солдафон мне рычит «запрещаю». Ну не гад же?
Поднялся. Вышел в створ ангара и крикнул в темноту:
– Эй, там… есть кто живой? Коляску к подъезду.
– Совсем забыл, – поднялся Шибз с ящика. – Тебе большой привет от Маары.
– Как она там? – спросил я ради приличия. Я про нее давно и думать забыл.
– Ходит как уточка, живот в руках держит. А кто отец – молчит. Заявила, что это ее последний шанс стать матерью.
Тут нам и коляску подали.

9

Аршфорт таки взял Щеттинпорт на штык.
На двадцать шестой демонстрации штурма.
Островитяне расслабились и принялись ждать, запасаясь попкорном, когда закончится очередное субботнее представление, называемое «штурм города». Но тут сразу в нескольких местах вслед за огненным валом артиллерийских разрывов вклинились в их оборону штурмовые саперные батальоны, снявшие заграждения еще до окончания артподготовки, и, сея смерть, растеклись по траншеям, как только артиллеристы перенесли огонь вглубь обороны. За ними в прорывы неудержимой лавой потекла огемская пехота, рванувшая вглубь городских кварталов и заходя в тыл обороне.
И понеслась кровавая потеха…
Оборона островитян с фронта, очень сильная в инженерном отношении, совершенно не была рассчитана на удары с тыла. Тем более что расположение вражеской артиллерии давно уже было выявлено разведкой боем, которой и являлись, по сути, все эти демонстрации штурмов.
Начался штурм с рассветом, и уже к полудню над портом, на единственном сохранившемся грузовом кране затрепетало по ветру знамя Ольмюцкого королевства.
Империя ликовала.
Одних пушек и гаубиц затрофеили больше сотни.
Сто восемьдесят пулеметов.
Пятнадцать паровозов, стоящих в депо и отстойниках вокзала.
И даже один двухтрубный пароход, который не успел развести пары и удрать по примеру более удачливых экипажей.
Форты береговой обороны к вечеру сдались сами без единого выстрела, потому как их пушки могли стрелять только в сторону моря.
Пленных считают до сих пор.
Потери ольмюцкой армии при штурме оказались вполне приемлемыми для такой операции и гораздо меньшими, чем положено расчетами генштаба для таких случаев.
Фактор давно ожидаемой неожиданности и новые тактические приемы командарма сыграли здесь главную роль. А инструментом победы стал созданный Аршфортом с моей подачи новый род войск – саперы-штурмовики, которых после взятия города король свел в особую бригаду резерва главного командования.
На победителей посыпался двойной дождь наград и от короля и от императора.
Сам Аршфорт стал графом и фельдмаршалом. На плечо его упала широкая лента Имперского креста. Его большие портреты украшали первые страницы всех газет. (Шибз в одночасье стал богатым человеком на торговле ими.)
Царцы на огемском фасе Восточного фронта никакой активности не предприняли и спокойно наблюдали за избиением островитян в городе. Чего не сказать об отогузском фасе фронта, где царцы повторили нечто похожее на осенний прорыв огемцев, отбросив отогузские части обратно к подножию гор. Только бронепоезда не дали захватить им обратно главный перевал.
Через две недели боев фронт снова впал в стабильно летаргическое состояние, уже на новом месте, разве что с бешеной скоростью оплетаясь колючей проволокой и закапываясь в каменистую землю цугульских предгорий.
Знакомый мне уже Куявски стал дивизионным генералом и командиром армейского корпуса. Похоже, на царском небосклоне восходила новая полководческая звезда. В один голос все говорили, что вся разработка этого наступления была сделана именно им как начальником оперативного отдела штаба фронта. Его портреты также тиражировали по миру все газетчики.
На Западном фронте все обстояло без перемен, если не считать, сколько пехоты клали в землю без пользы обе стороны в беспрерывных бесплодных лобовых атаках. Казалось, что там работает гигантская мясорубка в руках безумных генералов.
Выделялся только предгорный участок, пограничный со Швицем. Командир отдельного рецкого горно-стрелкового корпуса завил, что горы не равнина, здесь так, как воюют имперцы, воевать нельзя, и запретил своим подчиненным все дурацкие атаки в лоб.
Ремидий на жалобы имперского генштаба отвечал, что его командующий все делает правильно, а вот генштабисты совсем не знают, что такое горы. А генерал барон Сарфорт в отличие от генштаба уже выиграл одну войну с Винетией.
По крестьянской привычке я всегда встаю рано. Таким, говорят, бог подает. Пока этого со мной не случалось, не подавал мне ничего бог, но сделать за день мне удается больше, чем засоням.
Сижу в самом люксовом трехкомнатном номере отеля «Экспресс» и пивом отпаиваюсь. Похмеляюсь. Заодно газеты пытаюсь читать.
Шибз дрыхнет во второй спальне без задних ног. А я вот не могу… Голова трещит. Местный кислый пивасик не оттягивает. А кондово похмеляться пойлом, подобным вчерашнему, одному не положено – так только законченные алкоголики поступают.
Чего я на Плотто-то вчера наехал?
А вот чтобы не разыгрывал из себя моего папика.
Развелось папиков… Всем Кобчик нужен, все хотят Кобчика попользовать, а вот что надо самому Кобчику, даже спросить не подумают.
Эксплуататоры.
Кровопийцы.
Денщик притащил еще пива. Другого сорта. Красного, крепкого, из новой пивоварни. К нему горячий бульон и вареные яйца.
Блин, как ни планируй город, а всякие пивоварни, рюмочные, бордели, обжорки с подачей спиртного из-под полы появляются в городе самосевкой, как грибы после дождя.
Новое пиво оттянуло, не то что та ослиная моча, которую пил до него.
Вызвал зевающего спросонья секретаря и приказал закрыть первую пивоварню. А если здание построено без разрешения, то снести к чертям собачьим бульдозером. Нечего гадость производить. А вот второму пивовару оформить правильную лицензию. И вообще. Все спиртное, как производство, так и продажу, в городе лицензировать. Надо расширять поступления в местный бюджет.
А по-доброму давно пора создавать нормальную санитарную службу в Калуге. Напрягу-ка я градоначальника. Нечего ему груши околачивать – работать надо.
Не понял?..
В распахнутых дверях номера стояла Элика. Платье из полупрозрачной материи просвечивало в лучах утреннего солнца. Зонтик еще… такой же расцветки. В Гоблинце покупали в прошлом году. Красивая у меня жена…
– Опять пьешь? – Элика крутанула зонт, сложила его и вошла в номер.
Денщик тенью просочился мимо нее в коридор и закрыл за ней дверь. От греха подальше.
– Нет, я не пью. Я похмеляюсь, – ответил я. – Пил я вчера. Ты-то здесь каким ветром? И где Митя?
Элика подошла к столу, положила на него сложенный зонт и сумочку, села ко мне на колени.
– Митя с Альтой дома. А я соскучилась. Села в пригородный поезд и приехала. Скажи, Савва, зачем мне муж, который со мной не живет? Даже с ясыркой нашей не живет? Я еще понимаю, когда ты на фронте был. Там война. Но ты и здесь от нас удрал под предлогом того, что строишь этот дурацкий город. Нам нужен этот город? Именно нам? Нашей семье? Или ты нас больше не любишь?
Тут хлопнула дверь спальни. Вывалился всклоченный Шибз в одном исподнем.
– О, простите, мадам, не знал, что вы здесь, – заполошно бросился он обратно в спальню.
– Данко, одевайся и приходи. Тут я тебе пива припас на опохмел, – крикнул я ему вслед, очень довольный тем, что он отвлек жену от неприятного для меня разговора.
– Пиво – это просто замечательно, – раздалось из-за прикрытой двери. – Я всегда знал, что ты настоящий друг.
Фотограф появился через пять минут полностью одетый, даже свой мягкий зеленый бант, который он носил вместо галстука, успел нацепить и узел красиво расправить.
– Я рада вас видеть, Данко, – мягко произнесла Элика, не делая даже попыток слезть с моих коленей, – но было бы еще лучше, если бы вы не спаивали моего мужа.
– Баронесса, вы как всегда ослепительно выглядите. Я в восхищении. – Фотограф неуклюже поцеловал Элике руку. – А что касается пьянки, то мужчинам иногда нужно так оторваться. Залить себя влагой, чтобы не сгореть на работе. Позвольте вас ненадолго покинуть и привести себя в порядок.
М-да… Данко похож на настоящего инопланетянина. Весь зеленый, глаза оранжевые, нос красный, прическа – взрыв на макаронной фабрике. Отходя от стола, он ловко стянул с него бутылку пива, повернулся и быстрым шагом вышел из гостиной.
– Я, кстати, приехала за тобой, – заявила жена. – Мало того что ты меня еще ни разу не вывез в наше поместье, так еще кому-то пел мою песню. Этого я тебе никогда не прощу.
Действительно сердится. Взгляды молнии мечут.
– Никому я ее не пел, – понял я, что речь идет о «Вечной любви». – Даже не пытался.
– Не рассказывай мне сказок, Савва, – посуровела жена. – На вокзальной площади во Втуце ее поют бродячие музыканты. Как и «Черного ворона».
– И че?.. Им за это подают? – спросил я.
– Еще как… Но ты гадкий мальчик. Это была только моя песня. – В уголках глаз жены блеснули набухающие слезы.
Обиделась. Хотя я тут совсем не при делах. Но как ей докажешь?
– Когда ты хочешь поехать в имение? – поменял я тему разговора.
– Сейчас. Пока лето не кончилось.
– Сейчас я не смогу. Надо дирижабль отправить. Управляющих собрать. Распоряжения оставить… – начал я называть ей причины.
– Учти, Савва, я останусь здесь до тех пор, пока ты не увезешь меня отсюда в горы. И всем буду говорить, что ты занят мной. Пусть придут попозже.
– Это шантаж? – поднял я правую бровь.
– Да, – мило улыбнулась Элика. – Еще какой.
И вкусно поцеловала меня в губы.

Весь день жена таскалась за мной хвостиком. Я не стал ей препятствовать – пусть посмотрит на мою работу. Может, проникнется…
Но и дополнительные неудобства это создавало. Конечно, приятно видеть завистливые взгляды на твою женщину, но все хорошо в меру. Семейных пока в городе мало. Шлюх в борделях и тех на всех не хватает. А пленные некоторые так вообще уже третий год от спермотоксикоза за колючей проволокой опухают. Так что усиленная охрана стала не лишней.
Показал жене аэродром, дирижабль снаружи (внутрь залезать – надо было у Плотто разрешения спрашивать, а мне не хотелось первым «проявлять слабость») и рассказал ей, как мы с подобного аппарата бомбили Щеттинпорт и как сбили вражеский дирижабль нашим с Гочем пулеметом. Потом дошло и до моих самолетов, которые после дирижабля Элику совсем не впечатлили. Получилось, как после показа чужого слона хвастать собственной моськой. Женщина все же в большинстве своих суждений опирается на внешний вид, а не на сущность технического прорыва. А какой внешний вид у кустарных этажерок? Это же не Су-35 и даже не «кукурузник» По-2.
Двигательный стенд, на котором все еще работал на отказ паровик Урса. Неделю уже пашет, успевай только керосин и воду доливать да маслом шприцевать. Для авиации это достижение, учитывая, что конкретно эта машина облегчена до предела.
А Урс еще один стенд ладит, проверочный – как себя двигатель поведет на виражах. Крутить новый стенд будет еще одна паровая машина.
Деньги летят…
В отличие от наземной техники, военное ведомство и Имперское министерство промышленности на авиацию мне ни копейки не выделили. Не видели смысла.
– Это хорошая инициатива, – похвалил я Урса. – Но надо еще проверить, будет ли твой паровик работать не только при резких наклонах, но и «вверх ногами».
– А разве так возможно? – удивился он.
– В воздухе везде опора, – ответил я ему словами русского героя Нестерова. – И никто не знает, что нас ждет на высоте.
– Ты такой умный, – шепнула Элика, прижимаясь к моему плечу.
– Не подлизывайся, – улыбнулся я ей и снова повернулся к Урсу. – Завтра к обеду жду от вас план испытаний на следующий месяц и моторов, и самих самолетов. В мое отсутствие вы полноправный руководитель проекта «Авиа».
Мне это временное назначение ничего не стоило, а Урсу было приятно.
Озадачив авиастроителей, сели в салон-вагон и покатили на полигон к Щоличу.
Обедать.
Заодно посмотреть, как идет испытание платформ, которые я задумал под будущие броневики для прорыва Западного фронта. Они отличались от уже освоенных тракторов и тягачей только компоновкой. Общее у них – паровая машина Урса и движительная группа на основе трактора ДТ-75.
Особо выделялся прототип бронетранспортера, который задумывался по полугусеничной схеме типа американского «скаута» времен Второй мировой. Все остальные были просто гусеничные. И только в одном применялось три тележки опорных катков вместо двух.
На классический танк с пушечной башней кругового вращения даже не замахивался – помнил я об их весе по опыту строительства бронепоездов. И не видел пока технологических возможностей их облегчить. Разве что применить пушки мелкого калибра – тридцать семь миллиметров. Но для непосредственной поддержки пехоты в наступлении могущество таких снарядов очень малое. Проще делать такие бронники чисто пулеметными. Малокалиберная пушка эффективна разве что для городского боя, и то ее требуется ставить с высоким углом возвышения, а это непросто.
К тому же нет у меня карусельного станка, который хотя бы метровую окружность отфрезеровал в погоне. Так что о башнях придется на время забыть.
Поставленную генштабом задачу – прорвать полевую оборону противника – еще никто не отменял, а именно под нее деньги и дадены. Так что в основном пока в эскизах разной компоновки штурмовые самоходные артиллерийские орудия и пулеметные бронетранспортеры.
Длинную платформу с дополнительной колесной тележкой построили в самый последний момент, когда нам сообщили, что республиканцы стали серьезно расширять свои траншеи. Иной раз до шести метров. И углублять их больше чем в полный профиль. В атаку лезут наверх по лестницам.
Давал я инженерам только эскизы свои и наброски, а вот конструирование и чертежи полностью легли на их плечи. Отлично они справились, как погляжу.
– Что ж, – подвел я итог демонстрации, – выглядит все неплохо, бегают аппараты задорно.
Поглядел пристально в глаза каждого из группы инженеров «танкового проекта», но нерешительности в их лицах не увидел.
– Когда мне от вас ждать прототипы в броне?
– К осени, ваша милость, вряд ли раньше, – ответил за всех руководитель проекта инженер Хорн. – Есть проблемы, связанные с газовой сваркой броневых листов. Особенно гнутых. Там…
– Бросайте вы эти эксперименты с гнутьем брони, – оборвал я его. – На это нам денег не выделили.
Двинул я аргумент, который все понимают. Но на самом деле они тут упертые поклонники паровозной эстетики. Подавай им все округлое да нелинейное.
– Делайте все угловатым, только не плоским, – выдал я ценное указание. – Учитывайте заранее рациональный наклон брони по отношению к нормали. Чтобы снаряд от нее рикошетил. А если не срикошетит, то чтобы пробить ему пришлось бы большую толщину броневой стенки по гипотенузе. И никаких заклепок. Даже картечь, поставленная на удар, их вышибает. Проверено на бронепоезде.
Инженеры не возразили. Стоят перетаптываясь. Мыслят что-то свое. Им же не просто воплощать мои идеи в металл нужно, им еще и собственного творчества хочется, ради которого они ко мне и прибились в основном.
Повернулся к Щоличу.
– Милютин, у тебя с учебной артиллерией все в порядке на полигоне?
Майор только пожал плечами.
– Пушки есть всех конструкций до трех дюймов. Шестидюймовка только одна, правда, не рабочая, без замка, только чтобы обучить водителей ее таскать на крюке. И то они второй лафет уже ломают у нее. Минометы. Вот и все. Снарядов, правда, полная линейка всех типов на складе и в достаточном количестве.
Элика несколько отошла в сторону от скучных разговоров нашей группы и, не заметив, как вступила в грязь, рассматривала шестерку тягачей, выстроившихся в один ряд после занятий. Курсанты уже строем уходили в столовую, и ей никто не мешал. А я, глядя на жену, подумал, что женщины есть женщины и обувь надевают не в соответствии с погодой или обстоятельствами, а именно ту, что подходит к их платью. И вздохнул… пропали туфли. Такие только в Гоблинце и купишь. Приглашать надо таких производителей в свой город, хотя бы в виде фирменных магазинов.
– А больше и не надо, – констатировал я, когда Щолич закончил свою тираду. – Гоните испытания броневых листов всеми снарядами прямой наводкой по броне, установленной под разными углами. Под протокол. Не забудьте и одиннадцатимиллиметровый «гочкиз». Это надо сделать, прежде чем варить корпуса бронеходов.
– Такого нет в смете, Савва, – покачал головой Щолич. – Расход снарядов тут ожидается такой… Сам понимаешь…
– Нет, так будет, – ответил я. – Пока я тебе записку дам. Альта выделит необходимые средства, потом проведем все взаимозачетом с ГАУ. А снаряды спишем, не волнуйся. Испытания есть испытания.
– Как скажешь… – согласился Щолич. – Только ты мне приказ письменный дай.
Начальник полигона давно уверовал, что когда я говорю о деньгах, то ко мне стоит прислушиваться. (Кстати, счет полигона мы с самого начала открыли в «Бадон-банке», для удобства.) Но вот задницу свою прикрыть Щолич никогда не забудет.
– Как ведут себя новые траки? – снова развернулся я к инженерам.
Хорн почесал в затылке… Мелкозвенчатый трак был моей инициативой, и, видимо, ругать его инженеру не хотелось из осторожности.
– Смелее, – подхлестнул я его.
– Лучше, чем те, что раньше стояли на тракторах, но все же это не то, что хотелось бы, – ответил он дипломатично.
– Сколько они ходят?
– На учебных тягачах прошли уже почти триста километров, и пора менять. Лысеют. Может, нужна другая марка стали? Какая? Мне трудно сказать, я не металлург, ваша милость… Но она должна быть устойчива к истиранию.
Я черкнул себе в блокнот этот вопрос для памяти. Задам его при случае Муранту. Пусть мудрит с рецептом. Но сам подумал, что если до фронта доставлять броневые коробочки по железной дороге, то трехсот километров надежности для фронтовой операции хватит. А если еще и запасную гусянку на борт взять, то… Вполне достаточно.
– К паровым машинам претензии есть?
– Нет претензий, ваша милость, – отозвался Апин, главный инженер по моторам в этой группе, один из немногих рецких горцев, ставший инженером. – Котлы, машина и прочие механизмы уже отработаны в производстве. Детские болезни все выявлены, и наши пожелания заводчане учли.
Что ж, неплохо. Честно говоря, я ожидал худшего. Но не зря я подбирал себе этих «непоседливых» и «неудобных» инженеров, которые в обычных производственных условиях империи заранее были обречены на положение аутсайдеров. Они также это понимают и стараются.
Покивал я с умным видом и продолжил:
– Теперь главный вопрос. Какой образец из всех прототипов, по вашему мнению, фаворит? Вы же с ними круглые сутки тут возитесь.
– Ваша милость, это только мое особое мнение, – обратился ко мне одноглазый инженер-ветеран с Солдатским крестом на левой поле́ гражданского сюртука. – Но мой опыт войны на Западном фронте говорит о том, что гаубицы важнее пушек в наступлении на полевую фортификацию. Я бы поставил на длинную базу четырехдюймовую гаубицу. Или даже короткую пятидюймовую. Добавил бы только дополнительные опоры, как на орудиях, установленных на железнодорожные платформы, для устойчивости.
Мне стало интересно. Такого технического задания я не давал.
– Как вас зовут? – спросил я.
Именно его я не нанимал. Это уже, видимо, инициатива самого Хорна в пределах его компетенции. Впрочем, я с самого начала постановил так, что инвалиды войны имели приоритет при зачислении на работу в мои структуры.
– Отставной инженер-капитан Кобриц, из Лое. Имперский гражданин. Приехал к вам сюда по объявлению в газете.
– А что вы скажете на то, чтобы поставить на нашу платформу миномет?
– Слаб калибром, ваша милость, он для наших платформ.
– А если поставить миномет калибром в сто двадцать миллиметров, который собирается производить концерн «Лозе»?
– Такой миномет, ваша милость, можно ставить и на основную нашу платформу, и даже без особого бронирования. Ему на самый передний край не залезать. Стрелять он будет через голову пехоты.
– Вы в каких войсках служили?
– В артиллерии.
– Вот и прекрасно, капитан Кобриц, вы и будете главным разработчиком обеих систем навесного огня. Пока не привезут нам большой миномет, используйте пока наш. В рамках минометной школы. Щолич, вы не будете против?
– Нет, Савва, не буду. – По глазам начальника полигона можно было прочесть организацию новой унтерской школы минометчиков-самоходчиков как очередную ступеньку карьеры.
– А вот я, ваша милость, вообще исключил бы из программы полугусеничную платформу, – заявил Хорн.
– Обоснуй, – потребовал я.
Эту платформу я нарисовал им, основываясь на опыте первой половины двадцатого века. И немцы ее использовали, и французы, и американцы, да и в СССР проводили опыты. Даже шофер царя Николая Второго полковник Кегресс добился успеха со своими резинотканевыми гусеницами. А после революции в эмиграции он активно работал у Ситроена, обеспечив тому все трансконтинентальные автопробеги.
– Там, где по дорогам пройдет обычный колесный рутьер, эта полугусеничная машина только дороги попортит, но никакого преимущества иметь не будет. А по бездорожью она сильно уступает просто гусеничным образцам. К тому же она обходится дороже в производстве, да и строиться будет дольше. Требует дополнительной оснастки на заводе. И вообще мое мнение такое, что чем меньше платформ для самой разнообразной техники, тем лучше.
– Это существенный аргумент, – согласился я. – Боевая машина должна быть недорогой, простой в производстве, понятной в эксплуатации и ремонтопригодной в чистом поле. Я поддерживаю ваше мнение. За унификацией будущее.
– Куда девать эту платформу? – спросил Хорн. – В утиль?
– Какой еще утиль? – возмутился я. – В заводской музей.
– У нас такого нет, ваша милость, – ответили чуть ли не хором.
– Нет? Значит, будет, – улыбнулся я как можно шире. – Давайте договоримся так. В музей отправляем каждый наш заводской образец по одной штуке. Надо оставить потомкам не только наши достижения, но и наши заблуждения.
– Может, все же перейдем к обеду, господа? – напомнил начальник полигона недовольным тоном на правах гостеприимного хозяина. – А то его повторно уже подогревали.
Элика, терпеливо скучавшая все то время, которое я тратил на инженеров, и вяло разглядывавшая игрушки больших мальчиков, наконец-то за столом огребла полной ложкой заслуженные комплименты от руководства полигона и инженерного состава. Воспрянувшая духом жена после обеда изъявила желание пострелять из пулеметов, что и проделала на рубеже унтерской школы, переодевшись в чистый комбинезон механика, который ей подогнали инженеры.
Постреляла от души, чем посрамила многих курсантов. Особенно в стрельбе из ручника. Моя школа!
К вечеру вернулся из Втуца Гоч и попытался грузить меня проблемами пулеметного производства. Но мне было не до него – собрались на совещание руководители городских служб, обсуждавшие очень скучные вопросы водоснабжения и канализации. Я обязан был там присутствовать как распорядитель кредита, ибо за утвержденную смету мы уже давно вылезли. А когда совещание закончилось, Гоч уже спал, как и Шибз, с которым они успели доквасить. Гады. Никакого чувства товарищества…
Элика молча и терпеливо весь день отсидела со мной все заседания. Ни одного каприза. Только с ленивой истомой спросила, отходя ко сну:
– И так у тебя каждый день?
– А то! – откликнулся я. – Только без награды на ночь.
– А на завтра ты что придумал? – лукаво улыбнулась жена.
– На завтра я созвал управляющих всеми моими предприятиями сюда, в отель. Отдам им ценные указания. Навьючу заданиями и наконец-то отвезу тебя в Отрадное.
– Правда, что ли? – радостно вспыхнула она взглядом.
– Нет. К сожалению, это неправда, моя милая. Совсем из головы вылетело, что завтра во второй половине дня еще проводы дирижабля. Мероприятие, которое мне пропустить никак нельзя. Дипломатия… мать ее.
А сам подумал, что неплохо было бы мне с Плотто помириться. Но вот как?

Утром мне привезли долгожданный пропеллер. Да еще в трех экземплярах. Новенькие, отполированные, вкусно пахнущие ясеневой стружкой. Аж зуд в лапочках… Нацепить его на этажерку и полететь, но… других дел за гланды.
Так что я еле-еле высидел мною же назначенное совещание с управляющими. Утвердил их планы вперед на квартал. Насчет денег только указал пальцем на юг – в сторону нахождения Альты и главного офиса ее банка.
– Она наш финансовый управляющий, так что лишнюю монетку не разбазарит, – закруглил я совещание. – За работу…
В ответ на потуги некоторых моих наемных вип-персон пообщаться непосредственно «с самим», так сказать, персонально, отрезал:
– Все остальное после моего приезда. Подождет. Если вы все запамятовали, так я напомню, что у меня идет отпуск по ранению. Мне лечиться надо.
Вроде пристыдил.
И откинулся на спинку кресла, пережидая, когда управляющие освободят помещение.
Все же неплохой зал совещаний получился в моем отеле. Длинный овальный стол на двадцать четыре персоны из дорогущего красного сандала. Кресла из того же привозного из тропиков дерева. Вдоль окон рядок стульев для референтов. Филенчатые деревянные панели красного горного ореха в рост человека, в одном дизайне с распашными дверями. Выше панелей по стенам побелка с росписью рецкими национальными узорами. Две люстры гнутой бронзы, свисающие на цепях с деревянных декоративных балок.
Отдельно надо упомянуть водяное отопление. Котельная к зданию отеля пристроена с бойлером. Водопровод и канализация на высоте. Только электричества нет для полного счастья.
А еще проект отеля предусматривал настоящий конференц-зал на первом этаже. Там сейчас заканчивают чистовую отделку.
Как я помнил по жизни на Земле, конференции национального уровня – это весьма неплохой бизнес для того, кто их принимает. А тут есть где поселить людей в человеческих условиях. Есть где их вкусно накормить. Есть где пленарное заседание провести. А для кулуаров достаточно предусмотрено на этажах рекреаций с декоративными растениями и отдельно комфортабельных курилок в виде малых каминных залов. К тому же конференции и всяческие съезды поднимают город до статуса культурного центра не хуже театра и оперы.
А в свободное от конференций время можно в том же зале давать концерты заезжих звезд эстрады по билетам. Простаивать не будет.
В зале совещаний остались только Гоч и управляющий заводом «Гочкиз» во Втуце.
– Дорогая, прикажи подать нам чаю покрепче. С лимоном, – попросил я Элику, которая по-прежнему терпеливо высиживала все мои заседания.
Но скорее всего, просто меня пасла. А пусть… Пусть попробует мой хлебушек, как он достается.
Жестом подозвал партнеров присаживаться поближе. Управляющий пулеметным заводом нам тоже партнер – у него три процента долей в рецком производстве. Я вообще сторонник опционов для управляющих, так они лучше заботятся о прибыли руководимого предприятия. Но… эти акции даются им только на время работы. Никакой халявы. Выкупить могут с небольшим дисконтом от рыночной оценки, но только за свои деньги.
– Что там у вас такого срочного, что вы мне на лбу взглядами дырки провертели?
– Думаю, он это так ради понта из себя большого мальчика корчит, – сказал Гоч своему коллеге и усмехнулся злорадно, открывая свой кофр. – Сейчас он у нас плясать будет.
– С чего это мне плясать? – возразил я.
– А вот с этого. – Гоч достал из кофра деревянную кобуру своего знаменитого пистолета, вынул его из нее и положил на стол.
Пистолет как пистолет, разве что ствол длиннее в полтора раза да толще немного и на первой трети оребрён для лучшего охлаждения.
Вслед за пистолетом из кофра появились длинные коробчатые магазины, один из которых Гоч ловко вставил в ствольную коробку снизу и, прикрепив к рукоятке деревянную кобуру в качестве приклада, подал сей агрегат мне.
– Хотела ваша милость пистолет-пулемет, распишитесь в получении, – глумился он надо мной.
И оба лыбились на меня довольными мордами.
Взял я в руки машинку, повертел. Увидел переводчик огня и спросил заинтересованно:
– Калибр одиннадцать миллиметров?
– Этот – да, – ответил Гоч, – но есть и на шесть с половиной. Для ГАУ. Хотя «миротворца» они на вооружение так и приняли в новом калибре.
– Скорострельность у него какая? Мне из тебя тактические характеристики клещами тянуть?
– Вот тут пока незадача, Савва, почти тысяча выстрелов в минуту. И все попытки ее снизить ведут либо к перетяжелению конструкции, либо к потере ее надежности.
– Понятно… – улыбнулся я в ответ. – Машинка получилась у тебя, твоя милость оружейный барон империи, только для спецопераций. Моласу показывал?
– Савва, ты про меня плохо думаешь. Первому тебе. Даже Гвиндо вчера не показал, – кивнул он на управляющего заводом. – Хотя у него к тебе также есть сюрприз.
Управляющий полез под стол, вынул оттуда самый обычный чемодан, взгромоздил на стол и открыл, разворачивая ко мне. А там…
В устроенных углублениях чемодана, как в коробках для драгоценностей, на черном бархате лежал явный автомат. Привычного такого мне дизайна с деревянным прикладом и ложей, вороненым дырчатым кожухом ствола и прямым магазином на левую сторону, как в старых французских фильмах про Фантомаса. Еще три запасных магазина покоились в отдельных углублениях.
– А теперь плясать будете, ваша светлость? – хитро улыбнулся управляющий.
– Сначала, Гвиндо, пояснения! – потребовал я.
Управляющий прокашлялся, налил себе в хрустальный стакан воды из графина, вкусно ее выпил и пояснил, вынимая автомат из чемодана:
– Эта машинка – одиннадцатимиллиметровый пистолет-пулемет под новый патрон Гоча с проточкой. Магазин на тридцать патронов. Кстати, у самого Гоча только на двадцать, – не преминул он укусить конкурента. – Затвор свободный. Огонь только автоматический. Скорострельность шестьсот двадцать выстрелов в минуту. Вес пять килограмм со снаряженным магазином.
Взял его в руки. Тяжеловат, конечно, но, как писали в Интернете, финский «Суоми» вообще семь килограмм весил. Однако приемистый получился автомат и разворотистый. Покрутил его и так и этак. Прижал к плечу приклад, прицелился. Прицельные приспособления крупные, удобные. Хотя целик явно избыточный, винтовочный, размеченный аж до тысячи метров, шагами по пятьдесят.
– Ну как он вам? – спросил ожидающий похвалы Гвиндо.
– Постреляю, тогда все выскажу, – ответил я. – Кто конструктор?
– Ваш покорный слуга, – скромно потупил взгляд Гвиндо. – Когда все от этого проекта отказались, я просто внимательно еще раз прочел техническое задание… И вспомнил про свободный затвор, который стоял на первых вариантах пулемета «Гочкиз». А дальше так, чертил вечерами, но после того, как вы прислали нам сначала инструментальную, а потом и пружинную сталь, появился надежный тонкий прокат из Виена, и все срослось. Плясать будете?
– Сплясать? А почему бы и нет? Заслужили. Что вам сплясать?
– Энгу пляши на столе, – ухмыльнулся Гоч глумливо. – А мы похлопаем.
Горская энга – это что-то типа земной джиги. Этакое быстрое дрыганожество с ритмичными притопами. Обычно ее пляшут проспорившие что-то. Типа нашего русского кукареканья из-под стола.
Вернувшаяся Элика вместе с горничной, державшей поднос с чайным сервизом, встали в дверях с круглыми от удивления глазами и открытыми ртами. Как только поднос не упал?
А посмотреть было на что. Первый человек города, академик и имперский рыцарь, отплясывал на драгоценном столе энгу, а два главных управляющих знаменитой на весь мир оружейной фирмы ритмично отбивали себе ладони в такт и подбадривали меня выкриками.

Отстрелявшись, я вынул магазин из автомата, осмотрел его и спросил Гвиндо:
– Патроны в магазине в один ряд?
– Именно так, ваша милость, – отозвался он.
По полигону еще отдавалось эхо моих очередей. Вокруг нас толпились все здешние офицеры. Интересно же – новое оружие испытывают. Да и сами они пострелять не прочь. Впрочем, только такие офицеры на полигонной службе и задерживаются.
– Сделай расположение патронов в шахматном порядке. Как в пистолете Гоча. Магазин станет короче и сам автомат приемистей.
– Но в пистолете-пулемете у Гоча также в один ряд патроны в магазине, – возразил мне инженер.
– Это потому что он вставляет свой приставной магазин в бывший неотъемный. Двойные стенки съедают полезное пространство. А у тебя такого ограничения нет. Ты же не переделкой занимаешься, а делаешь новое оружие с нуля. Простор необычайный. Кстати, ствольная коробка у тебя, я вижу, фрезерованная из цельного куска металла?
– А как иначе? – удивился Гвиндо.
Да, действительно, как же иначе, если холодной штамповки у нас еще нет. Только горячая. Но выход всегда есть.
– На заводе хозбыта, где делают минометы, валяются в достаточном количестве пятисантиметровые трубы хорошей стали. Для минометов они мне не подошли из-за малой мощности мины, но вот для тебя будут в самый раз. С торца ее нарежешь резьбу под крышку и отфрезеруешь в ней нужные отверстия – вот тебе и готовая ствольная коробка, продолжением которой будет кожух ствола. А вот на срезе кожуха надо замутить какой-нибудь компенсатор, а то ствол сильно задирает вверх на длинных очередях. Или сделать отсечку на три патрона. Вижу я, вижу, что ты делал свою машинку для умного человека, – пресек я возможные возражения. – А в армии любое оружие надо делать рассчитанным на дурака, чтобы он его не сломал ненароком…
Дальше мою речь заглушила Элика, с упоением стрелявшая уже из второй машинки Гоча, сразу сделанной в виде неразборного пистолета-пулемета. Скелетный приклад со «щекой» и деревянным цевьем под стволом, и даже полуторакратный оптический прицел, выставленный далеко вперед, по-скаутски. Ствол у этого пистолета-пулемета был еще длиннее, чем у разборной модели. С миниатюрным дульным тормозом, с которого при стрельбе срывались огненные струи крест-накрест.
– Имрич, а «щеку» зачем на прикладе сделал? Снайперской стрельбы все равно из пистолета-пулемета не добиться, – задумчиво покачал я головой.
– Так целиться с оптикой удобнее, да и в лоб не получишь затвором, – ответил он.
– Аргумент. Особенно про лоб, – улыбнулся я и выдал свои сомнения: – Но наши генералы оптику сочтут лишней. Давно ли они у нас даже винтовку рассматривали не иначе как стреляющее копье. Если кто и оценит, так все тот же Молас. Он у нас продвинутый. Да и люди у него подготовленные. Не вижу я перспектив большой серии. Патентуй как гражданский карабин для охоты, пока без переводчика на автоматический огонь, – подмигнул я ему. – Переводчик впиши как дополнительную опцию.
– Уже… – сознался Гоч. – Я сейчас все сначала в гражданском патентном бюро оформляю и только потом предлагаю военным. Кроме пулеметов.
– Кстати, о пулеметах. Вернемся на аэродром, покажу тебе мою потребность в специальном авиационном пулемете, облегченном с большой емкостью магазина.
На аэродроме с утра мы оставили новые пропеллеры, но полетать если и получится, то только не сегодня. Инженеры уперлись в том, что пропеллеры надо прогонять на всех режимах еще на земле. Вот мы и рванули на полигон.
Элика оставила игрушки Гоча и, устойчиво расставив ноги, уверенно расстреливала магазин за магазином из автомата Гвиндо. Хоть картину пиши. Даже от нас было видно, как от мишеней летят щепки.
– Воительница… – восхищенно прошептал Щолич за моей спиной.
– Ты когда последний раз в отпуске был? – обернулся я к нему.
– Давно, – пожал он плечами.
– Тогда поехали с нами в горы. Если не девицу с хорошим приданым, то вдовушку с поместьем мы тебе обязательно найдем. Такую же рецкую воительницу. Нельзя жить бирюком. Есть на кого оставить полигон на месяц?
– Ничего не делай сам, если есть хороший зам, – ответил мне Щолич армейской мудростью. – Только кто меня в отпуск отпустит?
– Ремидий, – ответил я. – А то и без него обойдется. Мимо Втуца мы не проедем, а там найдем, у кого печать поставить.
С отпуском все было проще, после того как Щолич официально перевелся из императорской армии (где не спешили давать ему майора) в рецкую гвардию. Ремидий присвоил ему чин старшего лейтенанта гвардейской артиллерии, что по рангу равнялось армейскому майору. И тщеславный начальник полигона теперь постоянно щеголял в полевом мундире, на котором красовались новенькие майорские погоны. Полевой мундир един для всех в империи, и погоны на нем не по званию, а по рангу.
А вот по поводу вдовушек, прикинул я, надо Альту порасспрашивать. Она там всех в округе знает. Дочка Вальда отпадает сразу, потому как тому нужно приращение земель, а не облагодетельствование нищего майора. Заодно нанесем соседям визиты вежливости, которыми я манкировал в прошлый раз.
– Ваша милость, позвольте получить замечания по конструкции, – вытянулся Гвиндо рядом со столом, на котором лежал его разобранный автомат.
– Ну, держи, – улыбнулся я. – Сам напросился. Для начала поставь простой перекидной целик на сто и двести метров. Этого достаточно, потому что придется укоротить ствол до тридцати сантиметров, а то и более. На больших дистанциях у этой машинки целей нет. Уже на двести метров мушка задирается выше мишени для того, чтобы в нее попасть. Баллистику не обманешь. Твой автомат – это «траншейная метла» и средство ближнего городского боя. Наш потребитель – саперы-штурмовики и экипажи броневых машин. Может, еще бронепоездов. Разведчики полевые. Для всех остальных это оружие, во-первых, дорогое, во-вторых, прожорливое, в-третьих, недостаточно дальнобойное и прицельное. Еще ударно-спусковой механизм надо сделать единым блоком, как у Гоча в пистолете, чтобы в поле от него мелкие детальки не терять.
Гвиндо все подробно записывал.
– И это… почему у тебя магазин крепится сбоку?
– Это чтобы удобнее было с бруствера стрелять, – гордо ответил конструктор. – Уменьшает силуэт стрелка.
– Спорное утверждение… Может, что-нибудь подскажут господа офицеры? – обратился я к полигонной свите Щолича.
– Штык добавить, – отозвался саперный лейтенант школы штурмовиков с ленточкой Креста военных заслуг в петлице. – Короткий стилет только на укол. И чтобы крепился постоянно. Не нужен – сложить, нужен – примкнуть. В траншейном бою всякое бывает. Патроны в магазине часто неожиданно кончаются, а перезарядиться враг и секунды не даст.
– Предельно упростить неполную разборку. И добавить шомпол для чистки, – указал незнакомый мне капитан, – хотя бы разборный, упрятанный в приклад.
– Разбирайся, записывай, учитывай, – похлопал я по плечу Гвиндо. – Ты думал, будет легко? Шпрок несколько лет свою совершенную роторную винтовку пробивал. Это еще его на полигоне по полной программе не мучили. Ствол сколько выстрелов держит?
– Десять тысяч. Это же укороченный ствол ручного пулемета.
– Мне кажется, что это очень избыточно, – засомневался я.
Когда я служил в российской армии, утолщенный ствол только на ручном пулемете Калашникова был. А промежуточный патрон мощнее пистолетного.
– Полегче бы сделать его, хотя бы на килограмм, – пожаловалась незаметно подошедшая с рубежа стрельбы Элика, кладя второй экземпляр автомата Гвиндо на стол, и тут же глазками похлопала в сторону окружающих ее офицеров. – Можно я не буду его чистить?

10

Отпуск Щоличу оформили без напряга в штабе Рецкой армии. Написал он рапорт. Я приложил к нему свое ходатайство о том, что он с начала войны не был в отпуске. Составили приказ о назначении врио начальника полигона. Шлепнули печати и направили его в кассу отпускные получать.
Отправил я в отпуск также экипаж моего персонального поезда. Машинист был этим очень доволен. Он как раз собирался на своем участке в Калуге домик ставить и хозяйку в него уже присмотрел себе на первом разъезде.
Только стюарду салон-вагона некуда было приткнуться. Он у меня все время так и жил в поезде. Его я забрал с собой – пусть хромает теперь по Отрадному. Интригует деревенских молодок морской формой и медалью.
Альта оставалась в городе на хозяйстве, а обоим ее сыновьям я с разрешения Ремидия устроил каникулы в привычном для них поместье, где остались у них друзья детства. Воспитатель старшего графа также рад был отдохнуть немного от подопечного. А уж как сам подопечный был этому рад…
Элика, Митя, собака, денщик… няньку оставили с мужем в доме. Найдется в поместье кому с ребенком понянчиться. Путь и она отдохнет от моего спиногрыза. Характер у него не сахар – Кобчик растет.
Пусть все отдохнут!
Тавора отправил с крайним эшелоном в Будвиц, провести отпуск дома. Так что месяц проведем без Бисеровых соглядатаев. Хотя Тавор давно уже перековался из стукача генерал-адъютанта Онкена в моего доверенного экспедитора-челнока по маршруту Будвиц – Втуц. Так ему интересней и денежней. Процент с эшелона набегает немаленький, пусть всего и один процент-то. Отвезет он эшелон, сдаст груз на дворцовый аукцион, закупит все по выданному ему списку – и обратно в Рецию. Он так уже полгода живет на колесах. Нехило живет, скажу. Персональный почтовый вагон имеет с очень даже симпатичной проводницей.
Обратно в Гоблинце он уже на свои средства закупается шелковыми чулками и поясами для них и толкает этот товар швицким контрабандистам в обмен на часы. Часы сдает оптом Ночной гильдии Будвица. Все довольны. Главным образом компактностью и ценой груза.
Охрана, конечно, со мной… Но у них служба посуточная, отдохнут по ходу. Им я обещал по скользящему графику на пару недель отпустить в родные хутора. На побывку.
Так что обоз собирали в приподнятом настроении чуть ли не вприпрыжку.
Дорога на восток удивила. Внял герцог моим жалобам. Целых шестьдесят километров уже было замощено базальтовой брусчаткой, и кюветы по краям шоссе по инженерной науке выкопаны.
Мостки каменные через ручьи переброшены с учетом глубины и ширины весеннего паводка.
Перевозы через реки заменили деревянными мостами. Как пояснили, пока временными. Недовольными остались только паромщики. Перед мостами табличка «20 тонн». Так что им остались только негабаритные и тяжелые грузы. А как каменный мост сладят грузоподъемностью в 40 тонн, то совсем они без работы останутся. Прогресс в победном своем шествии многих давит просто походя.
На шестьдесят втором километре трассы временный лагерь военнопленных и штабеля брусчатки, за кучами песка и щебня. Профиль дороги в глубину метр двадцать. Так в предгорьях даже в самые суровые зимы грунт не промерзает.
– Откуда брусчатка? – поинтересовался я у инженер-лейтенанта, который руководил строительством. – Да еще базальтовая?
– Каторга тут рядом в ущелье, – махнул он рукой в сторону гор. – Там камень и добывают и обтесывают по нашему шаблону. Закончим мы дорогу, станут ее и на сторону продавать.
– А как пленные себя ведут?
– После того как мы показали им каторгу, смирно и трудолюбиво. Некоторые даже рады, что получили в руки такую хорошую специальность. Слыхал, что после войны хотят они у себя в царстве артель сколотить и дальше уже там брусчаткой улицы мостить по подрядам. Селянский хлеб в Цугулии трудный. Но в большинстве своем эти цугулы работают из-под палки. Только за повышенную винную порцию и стараются. Ленивый народ. Песни только по вечерам красиво поют.
– Выходит, ты для них вроде как благодетель. Профессию нужную в руки дал.
– Выходит, что так. Человек десять у меня уже готовые мастера. Можно самостоятельные участки доверять. На века эту дорогу строим, – гордо добавил он.
А вот дальше все пошло, как в прошлый раз. С ямами, ухабами, вечными не просыхающими лужами и ночевкой под открытым небом.
Все давно заснули, а мне не спалось. Проверил посты, подошел к затухшему костерку, возле которого курил Щолич.
– Как тебе моя страна, Милютин? – спросил я его, подсаживаясь к рдеющим углям.
– Красивая. Яркая. Небо такое высокое и звезды цветные. У нас они бледные, – отозвался он.
– Ты еще в горах неба не видел, – поддел его я.
– А это тогда что? – удивился он, озираясь.
Последние полдня мы только и катались вверх-вниз по дороге.
– Это предгорья. Самые благодатные места во всей Реции.
– У тебя еще целая гора есть в собственности, как я слышал. Она больше?
– Не в собственности, Милютин, а в вассальном феоде. Баронский лен. Там у меня предгорий почти нет. Сразу гора. Большая.
– А поместье?
– Поместье у меня в собственности. Кстати, гвардейский майор Вальд в соседях. Ты его знаешь. Увидишься там, если он приедет. Оторвемся, оттопыримся… Все вино у нас здесь только своего производства. Может, еще уборку раннего винограда застанем, если солнышко попустит. Тогда молодым вином упьемся. Здесь трезвый человек на празднике первого вина – оскорбление для всех.
В кустах терзали свои смычки какие-то местные сверчки, настраивая нас на умиротворение. Будто и нет войны совсем.
– И еще вот что меня гложет, Савва. Когда спросят после войны: а скольких ты врагов убил? Что я отвечу? – промолвил Щолич, выбросив в угли окурок и зажав травинку зубами.
– Скажешь, что убил врагов больше всех, – ответил ему я. – Потому как научил драться и стрелять не одну роту штурмовиков и сотни пулеметчиков. Вот они врагов и убивали твоей наукой. Так что не мучься совестью. Нет у тебя Солдатских крестов, но и ран многочисленных тоже нет. Меня вот перед каждым дождем выкручивает, как прачка белье, до первых капель с неба. Думаешь, приятное ощущение?
Щолич в ответ вздохнул.
– Выходит, ты меня тут на племя оставил? – сделал он свое предположение.
– А что? Производитель из тебя хоть куда. Любую людскую породу улучшишь, – усмехнулся я и поворошил угли веточкой, которая моментально вспыхнула.
– Ну ты же в бой сам рвался. Я помню, – не отставал он от меня.
– Я особая статья. Я оружейный барон, «пьющий кровь пушечного мяса и зарабатывающий свое грязное золото на поставках смерти». Так нас, оружейников, обзывает Лига социальной справедливости. И единственная отмазка от такого клейма – самому пролить кровь на фронте. Потом, что пулемет, что бронепоезд мне надо было самому проверить в деле. Не напортачил ли я где? А ты у нас толковый педагог. Таких мало. Таких, как ты, беречь надо. Офицера худо-бедно в училище слепят, но без хороших унтеров он в роте никто. А унтеров ты делаешь. Так что не майся дурью, господин старший лейтенант гвардейской артиллерии в ранге майора. Кстати, не у каждого офицера на фронте есть Солдатский крест, тем более Рыцарский. И дело не в том, что он их недостоин, а в том, что он вовремя начальству на глаза не попался. Ордена дают не там, где совершаются подвиги, а там, где их раздают.
– Тебе-то грех жаловаться, – заметил Щолич с некоторой завистью.
– А я и не про себя. Я-то как раз постоянно на глазах начальства.
Помолчали.
Душевно так помолчали.
Содержательно.
– Когда у тебя первый выпуск механиков-водителей тягачей? – нарушил я тишину.
– Да вот к сентябрю, наверное. Непростое это дело оказалось. Отсев большой. Не вижу я в солдатах заинтересованности, хотя вроде грамотные, читать-писать умеют.
– Возьми плуг и покажи им, как на тягаче пахать можно. Враз заинтересованность появится. Курсанты же у тебя все из крестьян.
– Из крестьян. По двадцать раз все объясняешь. Сам уже наизусть запомнил, – усмехнулся начальник полигона.
– Наставление пиши.
– А разве ты сам его писать не будешь? – удивился Щолич.
– Некогда мне, – пояснил я свою позицию. – Бронеходы ваять надо на базе тягачей.
– Я бы с радостью, но сам-то я как-то в моторах не очень…
– А ты раздели. Одно наставление по тактическому применению тягачей, а второе – по регламенту, ремонту и эксплуатации. Первое напишешь сам, а второе дашь написать инструкторам с завода. Только проследи, чтобы было в нем поменьше терминов и написано простыми понятными словами. Без зауми…
– Умеешь ты, Савва, все по полочкам разложить. Аж завидно. – Щолич выкатил из костра уголек и прикурил от него следующую папиросу.
– А ты не завидуй тому, что не твое. У тебя своего таланта на десять завистников хватит. По гранатам же ручным новое наставление написал. Толковое. У меня так четко и ясно не получилось бы.
– Скажешь тоже, куда мне до тебя… Академика.
– Вот опять завидуешь не тому, чему надо завидовать. Завидуй методистам и педагогам, которые учат лучше тебя. А химия и механика – это не твое. И вообще, кроме бронеходов я больше наставлений писать не буду. Все на тебе. Кончится война, а у тебя такая пачка наставлений будет за твоим авторством, что в Академии генштаба не устоят и примут тебя без экзаменов – сразу в ней преподавать, – нарисовал я ему перспективу.
– Я бы за такое выпил… – протянул Щолич мечтательно.
– Не вижу препятствий, только тихо… как сам разведчиков учил… Там в коляске под передним сиденьем в рундуке корзинка, а в ней бутылка можжевеловки от Эллпе… Смотри детей не разбуди.

Что можно рассказывать о семейном отдыхе? Обычно ничего особенного. Все размеренно и монотонно. Развлечения, кроме ночного секса, только внешние, на концерт там сходить или на пляж детей пасти… Пожрать там свеженького со вкусом в приятном месте без собственной готовки.
Но у нас было кому пасти детей, и я заново знакомился с женой. Да-да…
Когда я в армию ушел, она была еще девчонка совсем.
Приехал на побывку – уже мать. И что там той побывки…
В семейной нашей жизни по пальцам можно пересчитать несколько дней подряд, когда мы провели их вместе, да и те в поезде. А тут целый месяц постоянно вдвоем. Везде.
И в лесу на прогулке с детьми и собакой.
И в горах вдвоем, где я тайком ото всех учил ее мыть золото, а она мне показывала полезные растения.
И на конном заводе, где почти все матки ходили жеребые, радуя глаз хозяина.
И инспектируя многочисленные службы поместья, где моя жена мне дала сто очков форы в ведении хозяйства.
А еще, пока я лазил по своим стройкам, Альта научила Элику счетоводству. Вздумалось мне как-то книги проверить, а оказалось, жена уже этим занимается, и управляющий стоит перед ней красный как помидор и потеет обильно. Для меня это стало откровением.
После этого я взял за обычай с ней на прогулках беседовать на отвлеченные темы. И, оказалось, есть о чем с ней поговорить кроме детей и хозяйства… Я всегда видел, что жена моя красавица, да еще и природная блондинка, и заранее был снисходительно настроен к ее интеллектуальным способностям. Тем радостнее пришло осознание собственной ошибки.
Так что жену я теперь любил не только за неземную красоту. Еще за умение быть мужу другом. Редкое качество в женах.
Еще мы ездили с визитами по соседям, как тут и положено новым помещикам. Людей посмотреть, себя показать… Потом устраивали у себя большой прием для округи. Опять же в соответствии с древней традицией. Тут нам жена Вальда была незаменимым консультантом на правах самой близкой соседки и партнерши по коннозаводскому бизнесу.
Конный завод внешне процветал. Ни в чем дополнительном не нуждался. Самое тяжелое время, по докладам наших ниркитов, наступит в конце сентября, когда матки начнут массово жеребиться. Но они к этой страде готовы.
Жена Вальда к тому же расписала длинную очередь из желающих улучшить у себя породу коней от наших жеребцов. Как их кобылы войдут в охоту – добро пожаловать в один из табунов. Не бесплатно. Тут мы только окружному старосте лизнули. Мало ли когда местная власть пригодится? Не то чтобы мы с Вальдом ее опасались, а так, чтобы палки в колеса по мелочи не вставляла.
Походя устраивали смотрины Щоличу. Только из этого ничего путного не вышло. Запал он сразу на нашу другую соседку – бездетную вдову. Симпатичную. Блондинистую. Глаза льдистые. Толстые косы до попы. Фигура той приятной пикантной полноты, что радует глаз, но не грозит еще перейти в тучность. Вляпался сразу и, как говорится, «с сапогами». И вроде все у них сладилось, она даже за нами стала с визитами наезжать в те же поместья, что и мы, но вот с червонным интересом у майора вышел облом, при полном выпадении марьяжа. Вдовушка таилась, блюла репутацию и соблюдала конспирацию. Но, глядя на их сияющие лица после конной прогулки по ореховому лесу, хотелось завистливо подарить им по лимону. Однако внешние приличия были тщательнейшим образом соблюдены, и соседям осуждать молодую вдову было не с руки.
Но вот замуж Тисия повторно не стремилась. Почувствовала уже вкус к жизни полной хозяйкой. И поместьем своим руководила твердой рукой.
Сам же начальник полигона запал на нее так, что на других претенденток на его руку и сердце в нашем захолустье даже не смотрел, а там только приданое было зачастую намного лучше, чем все хозяйство вдовушки. И девицы часто краше. Не говоря уже о том, что моложе. Налицо имелось также желание захолустных помещиков породниться с молодым перспективным майором. Но… Не все в наших силах. За любовь отвечают в других канцеляриях.
Утешил меня, отчаявшегося пристроить Щолича в хорошие руки, интерес Тисии к строительству дома в Калуге. Знать, не все еще потеряно в этом раскладе. К тому же Щолич, как любой крутой военный, привыкший на службе нагибать и строить личный состав, давно созрел до домашнего подкаблучничества. Песенка была у нас на хуторе, на пластинке старого пружинного патефона, дед любил этот винтаж слушать… «Раньше я командовал тобой, а теперь я вроде рядовой…» Думаю, это про них.
Как бы то ни было, свое обещание я сдержал, а там Щолич и сам не маленький. Уже майор по рангу. И грамоту на личное дворянство уже получил от герцога. Разберется и со своей личной жизнью. Свои обещания я выполнил, знакомства обеспечил. А дальше сам-сам-сам…

Праздник первого вина мы все же застали. Хотя подозреваю, что хитрый управляющий его таки сдвинул на несколько дней в угоду нам. Потому в обратную дорогу все ехали веселые и похмельные, добавляя на ходу в организм по чуть-чуть молодого винца, практически еще виноградного сока первой сбродки. Вкусного…
Вдовушка предсказуемо увязалась за нами в столицу. У нее там какие-то дела неожиданно образовались. А то как же?
Так что обоз наш выглядел солидно, растянувшись чуть ли не на версту. Не только мои, но и вальдовские телеги тянулись за нами, и вдовушкины. Она особа хозяйственная и не упустила возможности упасть нам на хвост в реализации сельхозпродукции. Я не препятствовал. Вагоном больше, вагоном меньше… Добрососедские отношения дороже.
Ну и не обошлось без наглядной демонстрации вьючных возможностей вальдовых стирхов. Я у него, кстати, четыре головы купил для отправки на хутор к дяде Оле. Не лишними будут. Не та пора в жизни, чтобы клок сена экономить.
Настроение предгорных помещиков было благостное, особенно в тех семьях, которые в войне не понесли потерь. Спрос на их продукцию только рос, особенно на технические культуры, и тормозила этот рост только неразвитость логистической инфраструктуры. Но дорожная программа герцога вселяла оптимизм и в этом вопросе. Общим настроением было ощущение взлета империи, несмотря на войну. Мало того, именно войну рецкие дворяне считали локомотивом прогресса, выводящим империю в мировые промышленные лидеры. Слово «прогресс» в этом сезоне было модным.
К моей идее организовать в районе сбытовой кооператив соседи-помещики отнеслись благосклонно, но, как водится в глухой провинции, не побежали вприпрыжку, а сели думать. На первом этапе неизбежные расходы предстояли. На промежуточные склады, на транспорт, на наем кладовщиков и возниц… Обозы должны быть постоянные. Поставки ритмичные. А вот к этому привычки у них не было. Если рецкий горец обещает, что какое-либо дело займет всего два часа, то он сделает его четко за два часа, но вот сегодня или послезавтра… тут возможны любые варианты.
Делать же чисто собственную торгово-закупочную фирму типа «сельпо» я посчитал неполитичным, хотя такое решение лежало на поверхности. Не нужно нам на пьедестале «плохих парней» заменять имперских посредников.
Увеличился обоз и на солидную партию абразивов, о которых я еще в прошлый приезд договорился с артелью каменотесов, когда жернов у себя на мельнице менял. Часть точильных брусков придется в Будвиц отвезти. Для моих рецких предприятий получилось даже много. Некоторое количество малых кругов переделаю в примитивные ручные и ножные точильные станки и раздам бесплатно инвалидам войны – пусть зарабатывают точкой ножей по дворам. А остальное куда девать? В любой рецкой лавке точило на продажу лежит. И недорого.
Тисия ехала в коляске с Эликой. Я в другой – с Щоличем, который дорогой мне мозг выел жалобами на жизнь. Встретил, мол, женщину своей мечты, а та за него замуж идти не хочет. Мне оставалось только поддакивать. Ему сейчас не собеседник был нужен, а жилетка, в которую можно пустить скупую мужскую слезу. И то, что вдовушка за ним увязалась в город, для него не значило ровным счетом ничего. Щолич желал уставной определенности и четкости, перспектив домашних обедов, а вдовушка попой вертела до самозабвения. По личному опыту знала, что такой период отношений между мужчиной и женщиной краток. Но тем он для нее и слаще…
Сдали всю продукцию с обоза на мой оптовый склад во Втуце. Он у меня за заводом «Гочкиз» сразу стоит, так что добавить немного железной колеи труда не составило. Там же и состав в Будвиц формировали, экономили на аренде железнодорожного тупика.
Выписали всем сдатчикам счет-фактуру о принятии товара на реализацию. А не фига их баловать. Хотят деньги сразу – вон там, ближе к реке, есть фактория имперских посредников. Ну а коли хотят денег побольше, то пусть ждут, когда Тавор все продаст. Тогда вычтем накладные и транспортные расходы и поделим остаток на кучки в соответствии со сданным на склад товаром. Все? Да нет, еще десять процентов вычтем за услуги. И проведем все через «Бадон-банк» (заодно и счета им там откроем). Иначе меня просто не поймут с такой благотворительностью. Все равно им выйдет на нос в полтора раза больше, чем напрямую имперцам сдавать.
Кстати, тут имперцы попробовали как-то раз на Тавора наехать, типа «пасан, ты тему попутал, тут все куплено» – и пальцы веером. Пока Тавор на стрелке ответно пальцы гнул, со склада позвонили на завод. С завода прибежала группа быстрого реагирования, положила всех находников мордой в грязную брусчатку. Отпинала по ребрам сапогами от души. Отняли дубинки с кастетами и строго предупредили, что второй раз так легко они не отделаются – каменоломен в Реции много. И рэкет имперских посредников как-то сам собою увял.
Но рынок сбыта по умолчанию мы поделили – им коренная империя, нам – Ольмюцкое королевство. По большому счету криминальная война никому пока не нужна. А расширять торговлю сельхозпродукцией мне как-то не с руки в данный момент. И Тавору не разорваться. И так хорошо парень в армии служит… Считай, без выходных…

На аэродроме меня ждал новый паролет.
Тот, на котором я сделал рулежки по полю и первый подлет, поставили в ангар и категорически заявили, что теперь это экспонат Калужского политехнического музея – первый в мире летательный аппарат тяжелее воздуха конструкции Кобчика… все согласно рескрипту герцога. Вот такие новости на меня обрушились сразу после отпуска.
Для здания музея уже успели подобрать площадку в центре города. С размахом, на месте планируемого еще мной большого парка культуры и отдыха. Не только три экспозиционных корпуса в два этажа запроектировали, но и открытые площадки. В том числе с рельсами для показа железнодорожной техники. И общественный детский парк между ними предусмотрен. Совет директоров «Рецких дорожных машин», Рецкое политехническое общество и Департамент промышленного развития герцогства выступили инициаторами и попечителями этого учреждения, посчитав, что делать частный музей только на тракторном заводе – излишнее роскошество для города.
Вот так вот. И моего мнения не спросили. Ремидий посчитал, что я сопротивляться не буду. Конечно, не буду, только вот паролет я пока в музей сдавать не собирался. Теперь уже придется другой строить. С учетом прежних ошибок.
Мой покоцанный в бою броневагон стал экспонатом номер один. По его образцу в депо Втуца сваяли новый, один к одному с первым, но со сварным корпусом. И с новейшим сорокасильным движком Болинтера.
Кстати, двигатель Болинтера – экспонат номер два.
Мой паролет будет номер три. Его планировали подвесить под стеклянным куполом главного фойе музея над головами экскурсантов. На уровне второго этажа под куполом запланирован кольцевой балкон, с которого весь летательный аппарат хорошо будет виден в подробностях.
А там и «Рецкое стекло» экспонаты уже отбирает, и нефтяники решили макет качалки в парке поставить… Ждали только меня, чтобы заполучить в музей столитровый царь-самовар – одновременно и экспонат, и оборудование для буфета. И чтобы обязательно он был творением моих рук. Не иначе. Иначе им неинтересно…
Размах волны патриотизма рецких предпринимателей поражал.
Один энтузиаст из купцов скобяным товаром готов был пожертвовать такому музею свою обширную коллекцию кованых изделий рецких кузнецов, собранную им за тридцать лет под подтрунивание и подколки его близких.
– Детям и внукам, – заявил он, – мое собрание без надобности. Не хочу, чтобы труд всей моей жизни сгинул в металлоломе.
А ведь в этой коллекции были изделия практически с каждой горы нашего маркграфства. С указанием конкретного авторства кузнецов. Готовая экспозиция ремесленного творчества горцев.
Забегая вперед, скажу, что он стал первым хранителем музейного собрания к радости наследников основного бизнеса, из которого купец с готовностью вышел, получив государственную должность.
Новый паролет меня поразил. Не пропали втуне мои почеркушки и невнятные пояснения для инженеров, теперь уже с полным основанием можно сказать – авиастроителей. Для начала надо особо отметить, что это был моноплан-парасоль с подкосом. Расположение двигателя и котла переднее, с тянущим винтом. Планер деревянный, с обтяжкой перкалью. Стальные трубы только под моторной группой, на шасси и откосах крыла. Два места: летчика спереди, наблюдателя сзади. Плюс сто кило груза. Никакого вооружения. Похож он был на предка «сесны» времен динозавров. Такой же корявый, как «пайпер каб», только размерами больше.
– Летали? – грозно спросил я, оглядывая свой инженерный состав, сгрудившийся у новой машины.
– Как можно без вас, господин барон, – ответил конструктор и сознался: – Так, по полю порулили, реверс проверили… ну разок подпрыгнули метров на пять.
Конструктор был совсем из молодых. Прошлогоднего выпуска Будвицкого политеха. Помню, я его еще брать в команду не хотел, потому что тот из старой аристократической семьи, барон из «-фортов». Конкретно из Гоблинца. Как его?.. Лайфорт.
– Деньги на него откуда взяли? – спросил я. – С постройки моего аппарата?
– Не беспокойтесь, господин барон, этот паролет я построил своим коштом. Ваши идеи, конструкция моя. А ваш аппарат скоро доделают, – пообещал он.
– Назначение твоего паролета? – Голос мой посуровел. – Девочек катать? Куда оружие ставить будем? Или на нем дирижабли таранить станем? Добровольцы есть?
– Изначально я ориентировался на создание курьерского и почтового образца. Не все можно доверить телеграфу. Да и срочность он обеспечивает приличную. Уменьшение лобового сопротивления при такой схеме планера даст прирост скорости при использовании того же двигателя в полтора раза. Вот расчеты, – протянул он мне папку. – И война не вечна, господин барон. Я считаю, что будущее за пассажирской авиацией.
– Когда аппарат начинает отрываться от земли? – подвинул я к нему план аэродрома.
Лайфорт показал мне место на плане.
– Вот здесь, почти на краю, но мы сразу включили реверс винта и покатили задом назад.
Разбег получался в два раза длиннее, чем у моей корявой подделки под «фарман». Странно. Опылять наши поля на хуторе мы приглашали с Московской области частника. Так у него «пайпер каб» взлетал всего с сотни метров более-менее ровной площадки.
– То есть хвост не поднялся, раз реверс отработал? – уточнил я.
– Точно так.
– Вот что… Ставь свой аппарат на поплавки вместо колес, – вынес я свой вердикт. – Взлетать будем с реки. На поплавках хвост заранее поднят. А вот крыло придется переделать. Площадь закрылок, наверное, мала. Считайте, господа инженеры, считайте… И только потом делайте.
Читал я как-то в юности, что обилие систем гидросамолетов в начальный период авиации было обусловлено именно большой линией разбега до взлета. А на воде она практически бесконечная.
В глазах инженеров праздничный блеск сменила тоска.
– А кто вам сказал, что будет легко? – обвел я их взглядом. – Воздух еще не изученная субстанция. Все наши знания о нем приблизительные и эмпирические.

Плотто, как и обещал, прислал мне трех мичманов, желающих переквалифицироваться из воздухоплавателей в летчики. Энтузиастов. Прибыли они на третий день, как я вышел из отпуска. Как подгадали.
Мичманцов этих, к их глубокому разочарованию, я поставил младшими техниками к самолетам, заявив, что, пока они не будут знать матчасть аэропланов назубок, к полетам я их не допущу.
– Это вам не пузырь с газом, который сам по себе летает. И заодно, как бывшие моряки, рассчитайте и сконструируйте поплавки для нового паролета Лайфорта, чтобы он мог взлетать и садиться на воду.
Мичмана же привезли посылку от Моласа. Огромный ящик на железнодорожной платформе. С охраной, которая бдела за целостностью пломб на каждой станции.
В ящике находился целый двигатель внутреннего сгорания республиканского конструктора Шербура. Нерабочий. Сломанный. И еще куча всяких железок неясного генеза.
В сопроводительном письме главный разведчик ольмюцкого короля отметил, что данный мой заказ совершил почти кругосветное путешествие через Португейзе и Мидетерранию и стоил жизни двум его агентам, которые, занимаясь для прикрытия сбором металлолома и имея соответствующую легальную фирму, воровали эти детали с воздухоплавательного завода «на металлолом». Мелкое уголовное преступление, но республиканский суд постановил их повесить.
И не «потому, что…», а «чтобы не…».
В ящик Молас заколотил все, что они успели украсть и заранее переправить. В том числе и один двигатель внутреннего сгорания с погибшего дирижабля. Со вторым двигателем, рабочим, их поймала полиция. Как говорится, «с поличным».
«Большего для тебя по этой теме я ничего сделать не могу, – писал генерал. – Никаких бумаг выкрасть не удалось. Там все так тщательно охраняется после катастрофы, что нет смысла терять людей. Но и за это ты мне должен. Мне нужен маленький компактный пистолет-пулемет бесшумной стрельбы. Такой, чтобы его можно было спрятать под плащом. Пистолет Гоча с глушителем слишком громоздкий и неуклюжий для наших задач. И калибр его маловат. А тот автомат, что ты мне недавно прислал, с деревянным прикладом, слишком большой. А если на него еще и глушитель напялить, то…»
Вот так вот. Опять навьючили. Что я ему, механик Джеймса Бонда, что ли? Как там в кино его звали?..
Отдав все это шпионское железо для изучения своей группе двигателистов внутреннего сгорания, взял со всех них подписку о неразглашении. Молас на таковой настоял.
Дополнительно схематично нарисовал им пятицилиндровую «звезду» с По-2, заявив, что этот эскиз также получен нашей разведкой.
– Подробности неизвестны, господа. Знаю только, что оребрение цилиндров для воздушного охлаждения лучше делать из алюминия, чем из чугуна. И металл легче, и теплопроводность его выше. Так что думайте, господа, думайте. Вражеский двигатель раскручивает сами цилиндры, мне же кажется, что будущее за неподвижными блоками цилиндров, которые вращают коленчатый вал. А если у вас и на этот раз ничего не получится, то я даже не знаю, что с вами сделать. Разве что на фронт всех отправить механиками-водителями паровых тягачей. Пушки возить, раз вы двигатель к боевой машине сделать не можете.
Вроде вняли.
За отсутствием Гоча во Втуце пошел вьючить проблемой разведки инженеров с завода «Гочкиз». Поразмыслив, я понял, что Гоча Молас уже припахивал, но тот уперся в пистолет-пулемет на основе своей первой модели автоматического пистолета – и ни шагу в сторону. Это с ним бывает.
Идеи, которыми я осеменил конструкторов, были просты и давно отработаны в моем мире. Во-первых, магазин вставляется в рукоятку, как на Гочевом «миротворце». Во-вторых, затворная рама надвигается на ствол, и, наконец, сам ствол имеет интегрированный несъемный многокамерный глушитель. Ну и еще тактическая рукоятка под стволом для удобства управления огнем. И приклад из толстой проволоки, складываемый сверху, как на чешском «скорпионе». Патрон пистолетный. Калибр одиннадцать миллиметров. Вдаль из такого оружия не стреляют. Максимум на тридцать метров.

Тисия поселилась в отеле «Экспресс», заняв не самый дорогой, но и не самый дешевый номер – полулюкс. Удобства, предоставляемые отелем, ее просто потрясли. Ванна в номере, душ, ватерклозет и… горячая вода в любой момент из крана.
Щолич теперь каждый вечер после службы гонял в город на ручной дрезине. Тайком, как ему казалось, просачивался в ее номер, а утром таким же макаром утекал обратно на полигон. Как юнкер в самоволке, право слово.
В промежутках между свиданиями помещица, пользуясь моим неосторожным обещанием, объехала весь будущий участок «аристократического» квартала на набережной и вынесла мозги городским архитекторам, выбирая себе место для строительства новой городской усадьбы.
Лиха беда начало… За ней потянулись и другие люди из «верхнего общества». Сначала в ресторан при отеле – почтить своим вниманием роскошную свободную женщину из хорошего рода, а затем, оглядевшись, и к городской недвижимости проявили склонность.
Калуга потихоньку становилась модным местом, и земля под строительство стала дорожать. Быстрее, чем строились новые дома и магазины.
Воспользовавшись своим правом, я часть участков законсервировал, а остальные стал продавать на аукционе. Строго поквартально. То есть пока не выкупят один квартал, другой не продается.
Набережную западнее железнодорожного моста пока специально не облагораживал, чтобы не впадали в соблазн. Да и участки там давно уже были распределены между своими.
Свою усадьбу я там строил с таким расчетом, чтобы видеть мост, но не слышать железной дороги. Ну, как строил… забор поставил капитальный, и пока все. Денег нет…

11

В середине сентября в Калугу вернулся Вахрумка из инспекции работ изыскателей по будущей трассе железной дороги. Судя по его сияющему виду, он остался доволен тем, что там увидел.
По устоявшейся привычке он попытался найти себе в городе жилье поскромнее, но будучи незамедлительно отловлен предупрежденными мною жандармами на вокзале, препровожден ими «под конвоем» в отель «Экспресс». В номер люкс. Благо недалеко. Только площадь перейти. Красивую площадь, неуловимо смахивающую стилем зданий на Красную в земной Москве.
Когда я нанес ему визит, подполковник извел меня попреками, что он не такое уж большое жалованье получает, чтобы так роскошно жить.
Вахрумка практически не изменился со времен нашей совместной службы в штабе Ольмюцкой армии. Разве что лицо сильно обветрилось, и загар к нему прилип насмерть. В городе он решил щегольнуть, видимо, редко им надеваемым белым кителем, на котором из наград носил только орден Бисера Великого на шее. И погоны инженер-подполковника, естественно. Я перед ним со всеми своими «железками» на мундире смотрелся как ряженый «украинский ко́зак» у здания Норильской думы.
– Успокойся. В данный момент ты живешь здесь за счет программы строительства горной железной дороги. Здесь не только твоя спальня, но и рабочий кабинет, – открыл я дверь в смежную с гостиной комнату.
В ней все было заранее приспособлено для бумажной работы. В том числе и «инженерный центр Кобчика» – кульман то бишь. И вся «канцелярщина» завезена по полной программе. Садись и работай. Два стола письменных есть. Шкафы и удобные стулья.
Далее я устроил ему экскурсию по номеру, хотя подозревал, что инженер сам все уже успел осмотреть. Ох и горд же я был в этот момент. Лучший отель в империи я отгрохал. Нигде пока такого нет. Роскошней есть. А удобней нет.
– В большой гостиной, – а она действительно была большой, метров сорок квадратных, – можешь проводить узкие совещания и приватные банкеты. Вход в спальню через холл, мимо санузла. Телефон проведут сюда через неделю, как запустят подстанцию в отеле. Пока можешь в коридорной рекреации посадить пяток курьеров – диваны им поставим. Завтрак, обед, ужин могут подать в номер, а можешь и сам спуститься в ресторан. По желанию. Для расширенных заседаний к твоим услугам также Зал совещаний в отеле и Малый каминный зал, только подай заранее заявку. И через неделю откроется большим концертом конференц-зал на первом этаже. Будут столичные знаменитости.
– Непривычно как-то… – гнул Вахрумка свою линию, морща лоб. – Неуютно здесь мне. И убираться много.
– Убирать и менять постельное белье тебе будет горничная ежедневно. Денщик твой может спать в гостиной на диване, – пояснил я ситуацию.
– У меня вместо денщика чертежник, – ответил инженер раздраженно. Наверняка его этим уже достали доброхоты.
Вахрумка вообще выбивался из офицерской среды тем, что не эксплуатировал труд солдат к своей личной выгоде. Любого другого давно бы с потрохами съели в армейской среде, но он молочный брат ольмюцкого кронпринца… Впрочем, как посмотреть. «Стройки века» двух железных дорог через горы в глухих местах империи можно считать почетной ссылкой. Как, впрочем, и мое пребывание в Калуге.
– Тем более, – кивнул ему я. – Чертежник должен быть всегда под рукой.
Поднял я себе настроение, глядя, как Вахрумка озадаченно таращится на трехспальное ложе под девизом «Ленин с нами» в опочивальной комнате номера. Даже прогрессивный санузел не произвел на него такого сильного впечатления.
Тут постучали в дверь. Подросток-рассыльный в форменной куртке отеля вкатил сервировочный столик.
– Присаживайся, полковник, соловья баснями не кормят, – пригласил я.
– Какого соловья? – не понял меня Вахрумка, глядя, как ловко пацанчик сервирует край большого стола гостиной.
– Птичка есть такая. Певчая, – пояснил я, готовый провалиться сквозь землю: чуть не спалился как маленький. – Обувь, кстати, на ночь выставляй в коридор. Почистят. Входит в стоимость проживания.
Инженер сел за стол напротив меня.
– Ну, с приехалом… – поднял я бутылку с контрабандным коньяком, после того как закрылась дверь за стюардом, и разлил по рюмкам этот нектар десятилетней выдержки. – Рассказывай. Я не зря рельсы тут катаю?
– Не зря. Насыпь пленные положили хорошо, грамотно, не размоет дождями. Но почему она такая кривая? То туда, то сюда. Тех же рельсов потребуется намного больше.
– На этой насыпи был задействован всего один грейдер, два бульдозера и один скрепер. Больше выделить не могли. Все остальное пленные сделали ручками, топая везде ножками. Посчитали, и оказалось, что вскрышные работы по равнению холмов да засыпка низин даже с применением механизации обойдется намного дороже. Это не считая фактора времени. Зато до предгорий нет ни одного участка уклоном больше трех градусов.
– Это я уже отметил, – ответил Вахрумка с набитым ртом.
Рыбка, копченная уже в Калуге, была очень вкусна. Местный специалитет. Две артели рыбаков из низовий поселились у нас на противоположном берегу. С утра они торговали на территории будущего Речного вокзала свежей рыбой, а после обеда уплывали на свой берег коптить то, что не распродали живьем, и еще соревновались, у кого рыба будет вкуснее.
Архитекторы уже выходили на меня с предложением часть территории около Речного вокзала отдать под крытый рыбный рынок. Я одобрил. Хоть прилавки там будут мраморные, ветеринарный контроль какой-никакой и санитарный врач.
Санитарную службу в городе мы сразу поставили «на вырост». Они даже за этой самодеятельностью рыбаков следили.
– Прокатный стан свой покажешь? – спросил Вахрумка, оттаяв эмоциями от хорошего коньяка. – А то про него все только говорят, но никто еще не видел.
– Конечно. Как только, так сразу. Пока там еще нечего смотреть. Монтируют люди большие железки с чугунными катками. А так стан как стан.
– Это правда, что твои рельсы будут целиком из литой стали?
– Правда, – подтвердил я, вторично разливая республиканский нектар по пузатым рюмкам.
В Реции делали из виноградных отжимов что-то похожее на болгарскую ракию или грузинскую чачу, а вот дождаться созревания хорошего коньяка у горцев терпелки не хватало. Либо продавали все, либо сами потребляли.
– Но для гор нужен особый металл, – заявил Вахрумка. – Там климатические условия эксплуатации иные. Сварные рельсы можно было комбинировать как угодно из разных сортов крицы… и то высоко в горах они на морозе лопались под нагрузкой.
– Какой скажешь, такой металл мы тебе и отольем, – обнадежил его я.
– Не может такого быть, – удивился инженер.
– Очень даже может. Но всего шестьдесят тонн в сутки… пока.
– Почему пока?
– Потому что только к Новому году запустим еще одну сталеварную печь. Еще на тридцать тонн разовой плавки.
– А стре́лки?
– Стре́лки пока будешь брать в империи. Научимся их отливать здесь – будут местные. Так что считай-рассчитывай свои потребности. Стрелок, кстати, тебе потребуется меньше обычного, потому как насыпь сразу строили с расчетом на двупутку вплоть до нефтеносного района. А там сам на месте покажешь, где ответвление в горы проводить будешь.
– Понятно. – Инженер подвинул к бутылке свою большую рюмку, и я ее снова наполнил на треть. – Первым делом ваша вонючая нефть. Хитры вы с Ремидием.
– За нефтью будущее, – парировал я. – К тому же паровозы на твоей будущей дороге будут ходить на ней же.
– А если поезд дальний? Паровоз его тянет угольный?
– Долго ли перецепить паровоз? – усмехнулся я. – Анекдот слышал?
– Какой? – заинтересованно спросил инженер.
– Рецкий горец высовывает голову в окно вагона на глухом разъезде и спрашивает: «Что стоим?» Ему с перрона отвечают: «Меняем паровоз». «А на что меняем?» – переспрашивает. «На паровоз», – отвечают. «Я таки не вижу смысла этой коммерции», – чешет он свой белобрысый затылок.
Вахрумка отсмеялся и вытер губы салфеткой.
– Спасибо, Савва, все было вкусно. Давно так не ел.
– Небось все сухомяткой перебивался в этой своей Отогузии?
– Нет. Питался нормально. Из солдатского котла с полевой кухни. У нас отдельного офицерского питания не было в заводе – излишняя роскошь. В горах не так много свободного места и еще меньше топлива. Тем более в таких диких, как отогузские.
– Поел? – спросил я из вежливости. – Тогда пошли на другой конец стола. Я тебе там сюрприз приготовил.
– Что это? – спросил Вахрумка, когда я раскатал перед ним чертеж.
– Звеньевой рельсоукладчик, – пояснил я. – На платформе штабелем лежат готовые звенья рельсов, прикрепленных к шпалам еще на заводе. Над платформой горизонтальный кран, который берет готовую секцию с платформы и выносит ее вперед и опускает на насыпь. Остается только скрепить ее с уже уложенной секцией, проехать по ней и вынести вперед новую готовую секцию.
– Занятно… – протянул Вахрумка. – А где будут монтировать такие звенья?
– У меня же на заводе, – улыбнулся я и поменял тему. – Я слышал, что тебе за горно-отогузскую дорогу дали Имперский крест?
– Я тоже слышал, – криво улыбнулся Вахрумка. – Только не торопятся что-то его мне давать. Звездочку на погон кинули, и все. И вообще… первый раз, что ли, меня к Имперскому кресту представляют?

И пошла опять бесконечная круговерть – совещания, заседания, инспекции по заводам, протокольные мероприятия во дворце. Даже с Вахрумкой виделся редко, хотя жили в одном отеле.
Только я взял уже за правило все воскресенья проводить дома с семьей. Во Втуце, на горном берегу.
Всех дел не переделаешь.
Всех собой не заменишь.
Свою голову никому не приставишь.
Хоть облупитесь, у меня сын растет, а отца не видит.
Меньше стал уделять времени налаженным производствам и больше НИОКРу. На производствах управляющие на то и поставлены, чтобы управлять. Причем это у них даже лучше получается, чем у меня. Все же они специалисты в своем деле. За мной остался только контроль. Больше плановый и финансовый, нежели производственный.
Калуга с каждым днем все сильнее походила на город, а не на гигантскую стройплощадку. Мне как-то положили на стол статистику. Только зарегистрированных жителей, не считая военнопленных, в городе уже восемнадцать тысяч. Из них семейных тысяч пять. И две дюжины борделей на разный вкус и кошелек. Это не считая никем не учтенных индивидуалок.
Отдел регистраций гражданского состояния ратуши уже клянчил увеличения штата и обустройства филиалов в районах. Свадьбы шли потоком.
И еще в городе родился первый его коренной житель. Девочка в рабочей семье с тракторного завода. Ей город (то бишь я, который в это вложился финансово) подарил красивую грамоту в рамке, именную медаль на шею и ключ от нового дома в рабочей слободе. Родители назвали ее Калужей.
Достроили железнодорожный вокзал в три этажа. На третий этаж поселили всю рабочую группу строительства новой горной железной дороги. Штаб Вахрумки, если короче. На втором рассадили местное железнодорожное начальство и управление моей дорожной компании. Первый полностью отдали пассажирам, включая туалеты с водяным сливом, буфеты, круглосуточный ресторан, кассы, залы ожидания по классности вагонов, камеру хранения багажа, фельдшерский и жандармский участки и даже такое нововведение для этого мира, как комната матери и ребенка. Оформлен был первый этаж как дворец – подземный дворец московского метро эпохи Сталина. Уж чего-чего, а красивого камня в наших горах много. Да и долговечный он.
Речной вокзал также подвели под крышу с бельведером и начали внутреннюю отделку. Длинный бетонный пирс, проложенный вдоль берега, вполне мог принимать одновременно по три пассажирских парохода.
Рядом с ним разметили площадку для крытого рыбного рынка, который решили построить в едином архитектурном стиле с Речным вокзалом из белого известняка с низовий реки. Думаю, когда он будет готов, то и рыбацких артелей в округе станет не две, а двадцать две.
Речной порт обрел свои плановые очертания, но, как было зримо, просчитались мы с его размерами и вскоре придется строить еще один, ниже по течению за сухими доками. Там будет лесная биржа, на которой в том числе будем складировать лес, доставляемый не только по реке, но и по железной дороге.
И еще один речной порт наметили, заточенный специально под уголь. А то уж больно грязный это товар. Не стоит его смешивать с другими поставками.
Бывший царский мичман достраивал второй сухой док на Речном заводе, и уже разметили место для третьего.
Нам страшно не хватало водного транспорта. Мартеновские печи оказались еще теми проглотами. Да и остальные производства требовали все большего потока грузов.
А еще город надо было кормить. По реке снабжать его выходило дешевле, чем по железной дороге. Намного…
Нас еще выручало то, что пастухи весной, отобрав элитных баранов на горные пастбища, выбракованных оставили на лето в степи, постепенно продавая их нам на мясо живым весом. А кто-то из предприимчивых предгорных помещиков стал гонять ближе к городу небольшие пока стада коров. Птица, овощи и фрукты в основном поступали по реке из низовий. Уже отметились особо сообразительные предложениями к администрации о выделении им земли под городом для организации молочных и овощных ферм. Почуяли крестьяне бездонный рынок сбыта.
Так что когда мне объявили, что имперский канцлер князь Лоефорт назначил местом очередного общеимперского совещания правительства с фабрикантами мой отель в Калуге, я остался спокоен. У меня все готово. Но огонек тщеславия все же согрел душу. Это признание.
Конференц-зал в отеле в строй уже ввели. Его открытие прошло с аншлагом. На концерт заезжих знаменитостей билетов не хватило. Пришлось этуалей от культуры еще тормознуть на пять дней. Они не возражали, им со сборов сорок процентов причиталось. Да и публика у нас жадная до зрелищ, неизбалованная. Перед такой выступать одно удовольствие.
Единственное, о чем я распорядился, так это не селить в отель новых гостей – забронировать все номера под делегатов съезда. И ускорить отделочные работы в железнодорожной гостинице «Колесо». Путейцев туда заселим после имперского мероприятия.
И пора подумать о том, что отелей в городе недостаточно, особенно среднего и нижнего ценового сегмента. При продовольственных рынках вообще пора устроить что-то типа Дома колхозника. Чтобы было дешево при минимуме комфорта. Эти люди сюда не отдыхать приезжают и не деньги транжирить. А вовсе даже наоборот. Им бы только переночевать в тепле и сухости, да чтоб было куда надежно товар сложить и стирха с тележкой пристроить.
Вот так оно все в большом хозяйстве – одно цепляет за собой другое, а у того уже на пристяжке третье…

Князь Лоефорт, тщательно выбритый по всей голове, кроме кустистых седых бровей, прикрыл глаза ладонью, когда на стан подали очередной раскаленный добела слиток металла, который мощные валки тут же принялись вертеть и плющить, как хозяйская скалка тесто, протаскивая вперед-назад, сдвигая пред каждым проходом. Постепенно раскат из округлого принял форму прямоугольного «прутка», который затем, прокатывая между все более и более сложными формами, довели до хорошо знакомого в сечении рельса.
И вот наконец готовый рельс сброшен паровым кантователем с роликов на наклонный стеллаж «холодильника», где уже лежали его предшественники, менявшие по мере остывания свой цвет с ярко-красного на темно-серый. Завораживающее зрелище.
Канцлер обратил внимание на этот все еще пышущий жаром рядок рельсов и, чуть ли не срывая голос – иначе рядом с прокатным станом за грохотом и лязгом ничего не услышать, – ехидно прокричал мне в ухо:
– А что это у вас рельсы такие кривые получаются? И разной длины?
– Ваше сиятельство, осмелюсь обратить ваше внимание на то, что, быстро остывая, столь сложная стальная форма неминуемо коробится. В соседнем цеху у нас «прави́льный агрегат» стоит, на котором их выравнивают.
Как по заказу, полторы дюжины чумазых рабочих, повинуясь командам бригадира, зацепили крайний остывший рельс длинными парными клещами и понесли его в ворота соседнего цеха. Править.
– А концы обрезаются уже там большой такой циркулярной пилой. Так что в итоге все рельсы окажутся одинаковые как близнецы, – пояснил я. – Смотреть этот процесс будете?
Канцлер империи покачал отрицательно головой и проорал мне, снова стараясь перекричать звон и грохот цеха:
– Поздравляю вас, молодой человек, вам удалось меня удивить. Так быстро – и готовый рельс.
– Это еще не все, ваша светлость, – поправил его я. Не выдавая, впрочем, того, что технология-то республиканская, ворованная по большому счету. – В этом рельсе надо еще шесть отверстий просверлить. Но это уже на холодную.
– Какие мелочи, право слово… – отмахнулся от меня глава имперского правительства. – Вы даже не представляете, что вы сделали для империи. Империя – это дороги. Главные дороги – железные, так как они круглогодичные и всепогодные. Ваш завод резко приближает нас к будущему. К индустриальному укладу экономики. Вы понимаете, о чем я говорю?
И, развернувшись, пошел к выходу, ни на секунду не усомнившись, что все мы обязательно последуем за ним.
– Понимаю, ваша светлость, – крикнул я уже в спину всесильному князю сквозь звон нового слитка, уроненного на катки прокатного стана. – Но у нас и на реке навигация круглогодичная.
– В империи есть еще и север, молодой человек. Впрочем, кому я это говорю, вы там воевали и сами мерзли.
Вся тройная свита – и князя, и герцога, и моя – вышла на осеннее солнце после полутемного цеха. Глазам стало больно, и все невольно зажмурились. Осенняя прохлада показалась ласковой после жара от мартена.
– Хорошо тут у вас. – Князь протер лысую голову клетчатым платком. – А у нас в Химери уже желтый лист вовсю падает. Дожди противные. Когда вы сможете распространить этот ваш полезный опыт сталеварения на всю империю?
– Только после того, как я поставлю здесь десятую печь, ваша светлость. Но для этого требуется, чтобы весь уголь с Теванкуля и весь известняк из Шора шел только к нам. Тогда я смогу выдать шестьсот тонн стали в сутки и окончательно ввести Рецию в железный век. Только после того я буду готов строить такие печи по заказам, ваша светлость. На коммерческой основе.
– Губа у вас не дура, молодой человек, – повернулся ко мне князь и почесал свою верхнюю губу большим пальцем правой руки. – Но так и быть. Теванкуль и Шор ваши… На коммерческой основе поставок.
И канцлер при этом ехидно усмехнулся.
– Я на другое и не рассчитывал, ваше сиятельство, – ответил я на голубом глазу и соврал.
Рассчитывал, еще как рассчитывал. Но язык мой – враг мой. Ну что мне стоило просто пообещать… Пока… Не оговаривая окончательных условий. Глядишь, и угольный разрез бы упал мне, по крайней мере, в концессию. Впрочем, и так хорошо. В Теванкуле на открытых карьерах уголь и без того самый дешевый в стране. И транспортное плечо по реке небольшое. А баржи у меня свои. Была бы концессия, я бы туда еще и техники подбросил. А теперь бульдозеры и экскаваторы им пойдут только на коммерческих условиях. Хотя есть у меня идея пропихнуть лизинг через «Бадон-банк». Здесь такого вида заработка еще не знают.
– Прекрасно видеть такого молодого, но уже все понимающего человека. Побольше бы нам таких, – похвалил меня князь и, вынув новомодные золотые часы в виде плоской луковички с циферблатом под стеклом без крышки, напомнил: – Однако пора бы и пообедать. Где кормить нас будете?
Это уже персонально ко мне как к принимающей стороне мероприятия.
– В ресторане отеля «Экспресс» только вас и ждут, ваше сиятельство. Но можно накрыть и в Малом каминном зале, если вы желаете обедать в узком кругу.
– Тогда пусть накроют у камина. В большом зале поесть спокойно не дадут. Надеюсь, вы обедаете со мной, ваше превосходительство?
– Как прикажете, ваше сиятельство, – поклонился я.
Тут подали коляски, и, рассевшись в них по чинам, мы покатили на вокзальную площадь. Фотографы и корреспонденты газет остались ждать своей очереди у цеховых ворот. Их я тоже буду бесплатно кормить, но уже в вокзальном ресторане. Отдельно от делегатов.
А фабрикантам свой металлургический завод я покажу также отдельно под закрытие съезда. Кому будет интересно.
Сегодня мы, собрав вокруг прокатного стана рабочих, говорили патриотические речи, резали красную ленточку и пускали «первый слиток». На самом деле рельсы мы катаем уже неделю, но первые четыре дня ушли на отладку оборудования и выверку температурных режимов. А к первому дню Промышленного съезда империи я специально подгадал «пуск» с прессой и фотографами. Начальство это любит, да и мне реклама. Так что торжественная часть открытия основного мероприятия, запланированная для высоких гостей, переместилась на послеобеденное время.
Ремидий в первые ряды на заводе не лез. Разве что одновременно со мной и Лоефортом ритуально перерезал ленточку. А теперь на обед я ехал по его приглашению в герцогской карете.
– Порадовал старика, Савва, порадовал. Пора тебя официально на город ставить, – сказал герцог, когда карета тронулась и мы остались наедине.
– Только не это, ваша светлость. Только не градоначальником, – взмолился я.
– Каким градоначальником? – удивился Ремидий. – Градоначальника ты здесь сам будешь ставить. Отныне ты в Калуге и вообще на севере марки мой наместник, – заявил герцог и передал мне кожаный тубус.
Внутри была хартия о наделении меня в городе Калуге и принадлежащем ему округе правами наместника герцога Реции. В конце рескрипта стояла самая главная фраза: «И все распоряжения наместника исполняются так, как будто бы это я сказал».
– Прокурор подчиняется мне? – только и спросил.
– И прокурор, и судья, и полиция, и все остальные гражданские и военные чиновники в городе Калуге и его округе, – заверил меня герцог. – Так что поздравляю тебя действительным статским советником.
– А чин-то еще зачем? – удивился я. – Я, конечно, польщен, но…
– Это чтобы тебя князь Лоефорт к себе в Химери не переманил, – усмехнулся герцог в свои седые «буденновские» усы. – Не подкатывал еще с лестными предложениями?
Я отрицательно покачал головой.
Герцог внимательно посмотрел мне в глаза, помолчал немного, затем отвернулся, глядя в окно кареты на проплывающий мимо унылый индустриальный пейзаж, не облагороженный еще озеленением, потом сказал то, что его, видно, занимало последнее время:
– Ты опять на войну собрался, как я погляжу, – не столько спросил, сколько утвердил Ремидий.
– Да вроде нет… – Я и сам не знал, хочу ли я еще на войну. – В городе дел невпроворот. На науку совсем времени не осталось.
– А ты не виляй. – Герцог слегка повысил голос. – Был я и на аэродроме, и на тракторном заводе. Все видел. Ты мне сразу скажи, на чем воевать собрался? На бронеходах своих или на этих… паролетах?
– Аэропланы еще только в зародыше, ваша светлость, – пояснил я. – Я только приоритет Реции в мире застолбил, что именно мы первыми в мире подняли в воздух аппарат тяжелее воздуха. А чтобы сделать реальный боевой самолет, нужны годы.
– Значит, на бронеходах… – усмехнулся герцог, растопорщив усы. Он явно был доволен своей проницательностью. – И как понимаю, удерживать тебя бесполезно. Сбежишь сам. И бронеходы у тебя в этом случае будут твои собственные. Я верно излагаю… партизан?
– Под нынешним генштабом я воевать не собираюсь, ваша светлость. Только людей зря класть и технику гробить.
– А под Аршфортом воевать будешь?
И я вдруг понял, что буду. Что никому не доверю свои коробочки в первом бою. Загубят наши генералы на корню саму идею, как бритиши на Сомме загубили, размазав танки ровным слоем по всему фронту – каждой сестре по серьге, вместо того чтобы собрать их в стальной кулак и ударить как следует. На всю глубину…
– Под знамена фельдмаршала Аршфорта я всегда готов встать, – честно ответил я. – Он умен и солдат бережет.
– Я так и думал, – задумчиво покивал мне герцог и выдал сенсацию: – Третьего дня император назначил Аршфорта командующим Западным фронтом. С правом самому разрабатывать фронтовые операции. Без умников из генштаба. Но это объявят после того, как граф выйдет из отпуска.
– Вот это новость! – удивился я. – У них там, в Химери, небось в лесу все медведи сдохли.
Но герцог не поддержал моего напускного веселья.
– Сколько ты собираешься своих бронеходов наклепать?
Я на несколько секунд задумался, прикинул свои возможности и выдал:
– Если мне дадут морские броневые листы, то машин сорок. Меньше смысла нет. Иначе ударного кулака не получится.
– Полк? – поднял герцог правую бровь.
– Лучше бригаду, ваша светлость. Полк, даже отдельный, не будет иметь никакой самостоятельности на фронте. Именно бригаду, пока трехбатарейного состава по бронеходам. И минимум роту, а лучше батальон штурмовиков к ней в усиление. Еще батальон простой пехоты. Ремонтный парк. Роту стройбата. Роту снабжения. Пулеметную роту. Понтонный парк. Минометную батарею. Взвод разведки. Взвод охраны штаба. Ну и сам штаб, в который нужны грамотные офицеры.
– Стройбат-то тебе зачем?
– Переправы наводить. Маскировку ладить. Дороги ремонтировать.
– Добро, – согласился Ремидий. – На посту комбрига у тебя будет меньше возможностей сгинуть сдуру. Так что поздравляю тебя, комбриг, майором рецкой гвардии. Формируй свою бригаду. Рецкую гвардейскую броневую бригаду, – прокатал герцог эти слова на языке, как гурман. – Нет. Рецкая гвардейская железная бригада. Так будет лучше звучать. Вальда тебе отдам с его ротой. На ее базе развернете батальон. Еще Бисер отдаст, но только под тебя, свою саперно-штурмовую бригаду… или ее часть. Войдете все вместе в ударный корпус Бьеркфорта, который будет формироваться здесь, в Калуге. С охраны пленных его сменяют.
Ого! Гвардии майор – это же армейский полковник. Нехило. Это тебе не штатский «генерал», которым меня до того осчастливил Ремидий и который по рангу ничем не отличается от камергера.
– А что Восточный фронт? Оголяется? – спросил я с тревогой.
– Там затишье, – ответил герцог. – Теперь надолго. Молас гарантирует, что надолго. Туда перебросят уставшие войска с окопов Западного фронта… на отдых. Но в достаточных количествах, чтобы у царцев не было соблазна ударить исподтишка.
– Когда? – только и спросил я.
– К Новому году, – поделился со мной герцог сроками. – Но это тайна. Даже от генштаба. Даже от императора. Точнее, от его доверенного окружения.
– Еще тягачи потребуются, – сказал я. – Корпусная артиллерия, как я понял, будет усилена?
– Обязательно.
– Финансирование? – задал я главный вопрос.
– Любое, – ответил герцог и тут же поспешно присовокупил: – Но все же в разумных пределах. Одним могу порадовать: что на новое вооружение деньги выделят без ограничений, как на войсковые и фронтовые испытания. С Лоефортом я уже все обговорил… в части, его касаемой, – усмехнулся герцог, показывая мне, что и всемогущий канцлер не обладает полной информацией о грядущем. – А на формирование бригады деньги дам я. Все же это моя гвардия.
И, широко улыбнувшись, Ремидий добавил:
– «Железная» гвардия.
– Даже так? Ваша светлость, вы с Аршфортом решили разом выиграть войну одним корпусом? – подколол я своего монарха.
– Не совсем так, – не обратил он внимания на мой ироничный тон. – Скоро фельдмаршал приедет ко мне в горы на отдых. У тебя будет время пообщаться с ним напрямую. Тем более что он и сам этого очень хочет. В том числе и на твои бронеходы живьем посмотреть. Принц тоже приедет.
Ой, мама, роди меня обратно… Никакого режима секретности в этой империи нет. Наверное, о моих экспериментах с тракторами даже враги уже знают. Хотя у меня трактора еще только в котельное железо одеты, чисто натурно-весовые макеты по полигону бегают. Вместо пушки труба металлическая торчит.
– А что Молас?.. – спросил я, нарочито не конкретизируя вопрос.
– Молас стал генерал-лейтенантом и возглавил всю военную разведку империи. Как и его отец когда-то, – порадовал меня Ремидий. – Он теперь второй квартирмейстер имперского генерального штаба.
Ого… Считай, начальник ГРУ, если по-нашему. Рванул Саем вверх ракетным стартом.
Тут мы подъехали к отелю и по молчаливому соглашению прекратили разговор. Герцог напоследок попросил только не медлить с медицинской комиссией. Формальности должны быть соблюдены.
Пора нам пообедать, как самым обычным людям. Силы еще потребуются, впереди пара-тройка дней сплошной говорильни. И ее требуется выдержать. Быть лояльным, хотя бы внешне, ибо от этого зависит имперское финансирование моих проектов.
Для меня этот съезд важен не пленарными заседаниями, а кулуарами. Возможностью завести нужные связи среди промышленников. Я теперь не просто Савва с дикой горы, как это было в Будвице. За мной десяток труб зримо небо коптит. Промышленная империя из дюжины заводов.
С этими мыслями я вслед за Ремидием вошел в холл отеля.
Моего отеля, кстати…

Два дня в конференц-зале отеля «Экспресс» кукушки хвалили петуха, а петух раздавал комплименты кукушкам.
Если послушать патриотически настроенных ораторов не вдумываясь, так получается, что все у нас в империи безоблачно и гладко, несмотря на войну. Наоборот, война подстегнула развитие индустриализации и нивелировала многие связанные с ней социальные проблемы. Безработицу в городах и «лишних людей» на селе «съела» мобилизация. Наметился даже некоторый дефицит рабочих рук.
По сравнению с первым таким совещанием в оперном театре Будвица самые животрепещущие проблемы с пленарных заседаний ушли в кулуары. Каждый из фабрикантов предпочитал сам напрямую договариваться с правительством по расшивке узких мест своего бизнеса. Как показал опыт, так результативней. Да и чиновники, решающие вопросы, предпочитали теперь не уголовно наказуемые денежные откаты, а прямое свое вхождение в акционированный бизнес с анонимными акциями. Что тоже не терпит пленарности в обсуждениях.
Меня также осторожно прощупывали имперцы на предмет такого «сотрудничества», но отмазка у меня была железная – два электора в пайщиках. Договаривайтесь, ребята, сначала с ними. «Решалы» быстро поняли, что поляна занята большой рыбой, и ушли в тень.
Наметился также некоторый тренд к сращиванию банковского капитала с промышленным и образованию вокруг такого «материнского» банка разнопрофильных концернов. Горизонтальная интеграция, к которой поголовно стремились акулы имперского капитализма до войны, не оправдала себя. Трест оказался очень неуклюжей и малоповоротливой деловой машиной. А сил и средств, чтобы полностью монополизировать какую-либо отрасль промышленности в размерах всей империи и диктовать рынку свои цены, ни у кого еще не было.
Так что если кулуарные разговоры и давали пищу для ума, то не такую уж питательную. Но заседания в зале не давали и этого. Разве что там довели до бизнес-сообщества новую экономическую политику имперского правительства в условиях военного времени.
Гораздо интересней оказался статистический справочник, который был издан малым тиражом специально под этот съезд и роздан делегатам. Инфляция пока не зашкаливала, в среднем была пять-семь процентов в год. Терпимо. И далеко неравномерно распределялась по группам товаров. В основном дорожал импорт, большая часть которого попадала на рынок контрабандой. Понемногу дорожало продовольствие, но плавно и не настолько, чтобы вызывать открытое раздражение населения. Все больше посевных площадей отдавалось под технические культуры. В области товаров широкого потребления стало заметно оскудение ассортимента в текстильной промышленности, но еще не настолько, чтобы нечего было носить.
Все больше увеличивалась доля готового фабричного платья и обуви. Фабрики по производству военной формы первыми освоили этот бизнес для тыла. Тут мой патент на иголку с ушком у острия стал золотым. Отчисления за его использование переплюнули даже пресловутые пояса для женских чулок. Конструкции швейных машинок поражали разнообразием, в которых общим местом был только швейный узел: подвижная лапка, иголка с отверстием около острия и возвратная шпулька. Все патенты мои. Как вместе, так и по отдельности. И первыми оценили эту новацию именно производители военной униформы.
Население империи стало больше пить. Но тут, скорее всего, сказалась обязательная выдача «наркомовских» в окопах. Продажи спиртного в тылу выросли всего на двенадцать процентов. Проблема самогоноварения остро не стояла. Гнать самогон в империи мог любой, но только для себя. Продавать же не имел права без лицензии. Нарушителей карали строго. Виноградного вина это не касалось. Под раздачу в Реции попала только виноградная водка – чача, ракия или граппа, как ее ни назови. Но если в старые добрые времена гнали ее из излишков сухого вина, то с началом войны, особенно с момента армейских закупок крепких напитков, гнать виноградную водку стали из жмыха и прочих отходов виноделия. Так выходило дешевле по себестоимости, но страдало качество. Интендантов качество интересовало мало, им бы лишь числом поболее да ценою подешевле. В окопах все сойдет за первый сорт.
Ударный труд военнопленных не давал задирать заработную плату, но и здесь, несмотря на всю централизованную заморозку цен и тарифов «до самого конца войны», стоимость квалифицированного труда неуклонно росла. За счет премий, которые не относились напрямую к тарифам. К тому же премии позволяли фабрикантам меньше развлекаться раздражающими рабочих штрафами. Лишение премии самими рабочими не рассматривалось еще как покушение капиталиста на их законный заработок. Премия – это награда. А награду заслужить надо.
Женский труд уже не вызывал такого активного морально-патриархального отторжения у фабрикантов, единственное, чего они хотели, так это права платить женщине меньше за одинаковый ее труд с мужчинами. Тут в ход шло все – и то, что женщина физически слабее мужчины, менее образована в массе своей, и даже их пресловутые критические дни, во время которых их до работы не допускали.
Народонаселение империи немного сократилось за счет военных потерь, абсолютная цифра которых не раскрывалась. Но рождаемость от этого в целом по стране не упала, хотя основной ее удельный вес приходился на село. Регулярные отпуска фронтовиков домой, хоть и краткие, делали свое благое дело. Демографическая яма в будущем если и случится, то мелкая.
Правительство и фабриканты пели в унисон, что «жить стало лучше, жить стало веселее». Возрос процент промышленных инноваций, а уж как возросли прибыли…
Рост прибыли я заметил по себе. Но из обращения постепенно стала исчезать золотая монета. Серебра еще хватало. Но предприятия между собой все чаще расплачивались векселями и банковскими нотами. Внутри своей промышленной империи я уже полгода как пользовался расчетными чеками «Бадон-банка» (не видели пока тут люди денежности в простой записи на счет) и банкнотами того же банка между работниками моих предприятий. Наш отдел рабочего снабжения работал с этими денежными суррогатами очень активно. Вплоть до того, что в лавках, торгующих некоторым дефицитом, брали в оплату только банкноты «Бадон-банка», как чеки в советской «Березке».
Для ударно работающих военнопленных мы с Альтой выпускали особые боны, которые можно было отоварить только в лагерных лавках.
В Калуге банкноты нашего банка номиналом 1, 3, 5, 10, 20 и 50 серебряных кройцеров спокойно ходили по рукам, потому как в любой момент мы их меняли на реальное серебро по желанию, что не давало нам самим борзеть с печатным станком. Ибо банкнота – это не казначейский билет, а всего лишь фиксированное анонимное обязательство банка. Такая финансовая политика высвобождала нам много наличного серебра для расчетов со сторонними партнерами. Опыт показал, что для свободного обмена достаточно держать в звонкой монете десять-пятнадцать процентов от выпуска бумажной эмиссии.
Оборудование для печатания банковских чеков и нот дало дополнительный заработок от заказов бланков векселей, акций и других ценных бумаг с тройной степенью защиты: металлографическим «паркетом», особыми красками и бумагой. Тут активно порезвился неугомонный Помахас, который увлеченно каждый месяц изобретал в этой области что-то новенькое.
Так в моем промышленном концерне появилась своя фабрика «госзнака» во Втуце и бумажная фабрика в Калуге. Отходы от спецбумаги, смешиваемые с макулатурой, шли на производство тонких школьных тетрадок в клеточку. Их у нас моментально забирали прямо со склада и просили еще.
Но в разговорах с чиновниками я активно жаловался на нехватку звонкой монеты. Они в свою очередь жаловались мне на истощение золотых рудников и слабое поступление серебра из-за границы. Ритуальный обмен жалобами позволял оставить все как есть «до после войны».
Но Имперский банк признал мой опыт положительным и стал выпускать свои банкноты на крупные суммы в 1000, 5000 и 10 000 серебряных кройцеров, что облегчало расчеты между фабрикантами. Только вот подделывать их стали практически сразу, ибо такой защиты, как у меня, у них не было. Так что в скором времени я ждал от Имперского банка или заказа бланков, или вкусного предложения о покупке у меня передовой технологии.
Несмотря на все трудности, среди деловой части общества царила, можно сказать, эйфория. И казалось, что, закончись завтра война, они этим очень сильно огорчатся.
Я же заранее планировал перестройку своих заводов на мирную продукцию. Специальная группа инженеров-технологов готовила для этого разнообразные технологические карты в зависимости от оборудования каждого завода. Война не вечна. Выбрасывать же на улицу толпу квалифицированных кадров из-за сокращения военных заказов я не хотел.

12

Падал с неба редкий пушистый снежок. Рождественский такой. Красивый и нарядный. Елки в лесу превращались в декорации к сказке «Морозко».
Наконец-то забортная температура показала небольшой минус, и морозец сковал фронтовую грязь.
«Железная» бригада расположилась в редком смешанном березово-еловом, слегка заболоченном лесу ближнего тыла, рассредоточившись и замаскировавшись еловыми ветками. Далеко мы забрались от Реции волей императора, своего герцога и фельдмаршала графа Аршфорта. И не в самые благодатные края. Я бы тут жить не хотел.
В обшитых кожей бурках, ватных штанах под грудь на лямках и коротком ватнике мне было тепло. Колени, зад и локти были дополнительно обшиты кожей. А форменный головной убор нам, бронеходам, давно заменили ребристые кожаные шлемы с амортизаторами из толстой резины (очередного подарка неутомимого Помахаса, после того как он сделал мне гусматик для колес). Никаких знаков различий на боевой форме не было, и не сказать, что она была красивой, зато в ней мы не мерзли в выстуженных броневых коробках самоходных орудий. Опыт не пропьешь. Я хорошо помнил свои ощущения от российского бронетранспортера, как в нем по зиме давал дуба. Вот и постарался для личного состава, благо выделенные финансы позволяли.
Сидел на броне «артштурма» и ел кашу, приготовленную полевой кухней при управлении бригады. Вкусная каша получилась. А то! Хороший ресторан во Втуце на повара обездолили… по мобилизации. Вальд постарался. Все же у него опыта фронтового быта поболее, чем у меня.
Шкрябал себе ложкой по луженым стенкам медного котелка и жмурился от тройного удовольствия: вкусной еды, прекрасной погоды и окончания «грязевого похода» от железной дороги к указанному фельдмаршалом месту сосредоточения бригады перед наступлением.
Мимо по лесной дороге проезжали верхом два офицера в плащ-накидках, закрывающих не только их самих целиком, но и крупы коней. То, что всадники офицеры, можно было догадаться только по цветным форменным кепи, отнюдь не полевым, те от солдатских головных уборов ничем не отличались.
Остановились они у моей командирской машины с тактическим номером 001 на борту. Их денщики, влекущие за собой еще по одной нагруженной вьюками лошади, остановились чуть в стороне.
– Черт-те что, никакой дисциплины у этих новых войск, – заявил тот, что выглядел старше, своему собеседнику и, повысив голос, обратился уже ко мне: – Эй, военный, где тут блиндаж командира бригады?
– Нет у него блиндажа, – ответил я, не переставая сёрбать кашу с ложки. – У нас соединение подвижное.
– А ну встань как следует, когда говоришь с офицером. Честь отдай, – строго прикрикнул младший из их компании на меня.
– Воинская честь согласно уставу отдается погонам, а не морде, – ответил я равнодушно и продолжил шкрябать ложкой по стенкам котелка с противным скрежетом. – Погон я не вижу.
– Да я тебя сгною! – прикрикнул тот, кто постарше.
Поглядел я на него. Ба! Знакомые все лица. Барон Тортфорт собственной персоной. Давно не виделись.
– М-да?.. – ехидно переспросил я, хохотнув. – И каким же таким образом?
Поставил на броню котелок и переложил себе на колени автомат. Душа мстительно ликовала, глядя на пунцовеющую рожу моего бывшего ротного. Как бы удар его, случаем, не хватил. Но все развлечение мне испортил не вовремя появившийся из-за елок Вальд.
Приблудные офицеры сразу переключились на него. Благо тот рассекал по расположению в короткой шинели, больше похожей на морской бушлат, с явно зримыми полевыми полковничьими погонами. Ворот бушлата был распахнут, чтобы все видели висящий у него на шее Рыцарский крест.
– Господин полковник, с кем имею честь? – козырнул ему Тортфорт, не слезая с седла.
– Заместитель командира «железной» бригады гвардии майор Вальд, – возвращая ему воинское приветствие, ответил мой зам по пехоте. Или как я их сам неофициально называл – панцергренадеры.
– Командир шестого Оногурского саперного батальона майор барон Тортфорт. Прибыли в ваше распоряжение приказанием начальника штаба фронта для обеспечения прорыва, – доложился он.
– Всем батальоном? – переспросил Вальд.
– Пока только передовым отрядом. Батальон еще на марше, господин майор.
– Гвардии майор, – поправил его Вальд, всегда ревниво относившийся к своему рангу. – Но то, что прибыли, это хорошо. Своих саперов нам для выполнения поставленной задачи не хватает. Все заняты на маскировке. И еще взлетную полосу готовят. Так что вы нам в самый раз.
– Дисциплина у вас в части хромает, как я заметил, – не удержался от шпильки Тортфорт, слезая с седла и обмениваясь с Вальдом рукопожатием. – Прошу доложить о нас комбригу.
– Нет ничего проще. – Вальд пропустил мимо ушей замечание комбата о дисциплине и развернулся ко мне, по-уставному прикладывая ладонь к шапке.
– Господин комбриг, запрошенный вами саперный батальон в ваше распоряжение прибыл. Как прикажете его использовать?
Вальд всегда обращался ко мне по должности, так как в воинских чинах мы были равны.
На офигевшие вытаращенные глаза Тортфорта стоило посмотреть и насладиться. Не ожидал я от себя, что такой мстительный.
– Карту, – приказал я, спрыгивая с брони на землю.
Вальд потянулся к полевой сумке.
Я отрицательно покачал головой.
– Вашу карту, майор, – посмотрел я на Тортфорта.
Тот вынул из своего планшета карту и расстелил ее на гусеничной полке самоходки. Меня он не узнал. И не только из-за бородки, которую я, служа в военных строителях, не носил. Думаю, ему и в кошмарном сне не могло присниться, что я буду его командиром, пусть даже временным.
– Вот здесь, здесь и здесь в тылу наших траншей, – отметил я карандашом, который подал мне как из-под земли появившийся Ягр, – должны быть построены мосты через лесную речку грузоподъемностью до тринадцати тонн, лучше пятнадцати. Сроку вам трое суток, начиная с завтрашнего дня.
– Простите, господин комбриг, но это невозможно, – возразил мне младший саперный офицер.
– А мне возможно одной бригадой прорывать пять рядов проволоки и четыре ряда траншей, которые укрепляли больше двух лет? Трое суток, и ни часом больше. Не справитесь – расстреляю перед строем как пособника врага.
– Да как вы смеете? – Это уже Тортфорт подал голос.
– Смею, еще как смею, – ухмыльнулся я плотоядно. – Трое суток, и ни часом больше. Каждая минута простоя бригады неизбежно приводит к обнаружению нас разведкой противника.
– Я буду жаловаться, – пригрозил мне Тортфорт.
– Хоть сто порций, – ответил я, – но только после расстрела. Перед фельдмаршалом я как-нибудь отвечу, как отвечаю за всю операцию.
– Разрешите узнать, с кем я имею честь беседовать? – Глаза Тортфорта побелели от злости.
– Командующий отдельной Рецкой «железной» бригадой, гвардии майор барон Бадонверт, имперский рыцарь, действительный статский советник и камергер. – И, выдержав небольшую паузу, добавил: – Кобчик. Савва Кобчик. Если хотите, Кровавый Кобчик.
Расстегнул я ватник и показал свой шейный Рыцарский крест. Дал ему переварить эту информацию и продолжил:
– До сих пор мои приказы всегда исполнялись беспрекословно, точно и в срок. Не думаю, что вы, барон, будете исключением. Либо по мостам пойдут мои броневые коробочки на рассвете четвертых суток, либо вы будете расстреляны перед строем. И не дай вам ушедшие боги, если под этими машинами, – похлопал рукой по броне, – подломится хоть одно бревно на мосту. В этом случае вас также ждут двенадцать ружей без суда, но уже вместе с вашим инженером. Я все сказал. Свободны.
Повернулся к заместителю:
– Вальд, укажи господам офицерам место дислокации вновь прибывших, и пусть приготовят им с марша горячее питание за наш кошт. Солдатики ни в чем не виноваты, раз попали в такую погоду.
И не обращая больше никакого внимания на офицеров, залез обратно к себе на броню и вновь зашкрябал ложкой по котелку, жалуясь в пространство:
– Ну вот, остыло все. Во всем всегда виновата аристократия.
Ягр снизу держал термос с кофе и терпеливо ждал, когда у меня закончится приступ ипохондрии.
На душе было пусто. Никакого удовольствия, а тем более послевкусия от моей маленькой мести Тортфорту не было. Обидно.

Прогулялся по лесочку, хозяйским глазом посматривая, как расположились роты и батареи, как обустроены солдаты, и в очередной раз порадовался, что не поддался искушению свалить снабжение бригады на имперских интендантов, а создал свои полноценные тыловые подразделения, хотя они и съедали почти четверть всего личного состава. Зато у моих тыловиков имелся собственный транспорт, позволявший снабжаться с армейских, а то и фронтовых складов. Все же мы соединение фронтового подчинения. Можно сказать, резерв главного командования. Вспомнил, как железно отстаивал эту идею у Аршфорта и с трудом находил понимание.
В затерянном высоко в горах замке герцога, о котором я не имел даже малейшего представления, пока в него не попал, собрались тогда сам хозяин владения, граф Аршфорт, генерал Молас, ольмюцкий кронпринц и ваш покорный слуга. Это уже после того как они отсмотрели на калужском полигоне учения с применением бронеходов, поддержанных штурмовой пехотой в атаке на укрепленные полевые позиции противника.
Генералы впечатлились.
Особенно Бисер, который еще с первых бронепоездов бредил полевой самоходной броней, но в Будвице ему ничего толкового сделать не смогли. А то, что сделали, было тяжелым, малоподвижным, плохо проходимым на пересеченной местности, хоть и имело вращающуюся башню с морской 37-миллиметровой револьверной пушкой. Так, средненький броневичок на базе колесного рутьера. Как я и предсказывал, вне проселочной дороги такой бронеход был неприменим. А из-за двухметрового маховика высота этого бронепаромобиля превысила три с половиной метра. Не танк Лебеденко, конечно, но вполне себе достойная цель для вражеской артиллерии.
Калужский тракторный завод выпустил к тому времени три вида самоходных орудий. Две модели под трехдюймовые пушки и одну – под четырехдюймовую гаубицу.
Пушки на них пока стояли только горные, на мой вкус, слишком короткие. Всего метр длиной или, как говорят артиллеристы, одиннадцатикалиберные. Для артиллерийского штурмового самоходного орудия непосредственной поддержки атакующей пехоты (сокращенное название «артштурм») они вполне подходили как по дальности выстрела, так и по низкой баллистике ствола. С тем же унитарным патроном, что и у остальных имперских трехдюймовок.
«Артштурм» получился очень приземистый, не выше двух метров, если не считать командирской башенки с пятью перископами от «Рецкого стекла» в ней по кругу.
Двигательная группа – новая четырехцилиндровая V-образная паровая машина Урса мощностью в 210 лошадиных сил, котел и топливные баки располагались в корме, а экипаж в носовой части, в просторной неподвижной рубке. Трансмиссия на задние колеса.
Малый вес орудия позволил усилить наклонную лобовую броню до 25 миллиметров и дополнительную маску на само орудие. Бортовая броня 15 миллиметров, 10 миллиметров дно и 5 миллиметров крыша. Корпус сварной (хотя чего это нам стоило, лучше не вспоминать – нет тут пока электросварки, только газовая). Кроме того, спереди на самоходку навешивался V-образный бульдозерный отвал углом вперед для быстрого разграждения колючей проволоки. Ну и служил он еще дополнительной броневой защитой гусениц в лобовой проекции. Ходовая часть от прототипа – трактора ДТ увеличилась на еще одну спаренную тележку опорных катков. Ведущие колеса и ленивцы подросли в диаметре. Экраны по бортам навешивать не стали, так как противотанковой артиллерии у противника не было даже в зародыше. И так вес с полным боекомплектом в сорок снарядов и со всеми технологическими жидкостями составил почти 12 тонн.
Кроме пушки «артштурм» был вооружен 6,5-миллиметровым спаренным пулеметом «Гочкис» и 11-миллиметровым пулеметом той же фирмы на вращающейся турели командирской башенки. Из-за этого люк пришлось делать из двух половинок, чтобы защитить стрелка с флангов.
Экипаж четыре человека. Командир, механик-водитель, наводчик и заряжающий.
Личное оружие экипажа пистолеты и автоматы под пистолетный патрон. Новые автоматы. Делали для Моласа, а получилось для себя любимых. Не добившись нормальной стрельбы очередями с глушителем, просто уменьшили калибр до стандартного армейского патрона 6,5х25 миллиметров и получили на выходе машинку, чем-то похожую на китайский «Тип-85» с проволочным гнутым прикладом от чешского «скорпиона». Больше всего намучились со штамповкой секторного магазина, с его правильной кривизной. Но к выходу бригады успели этими пистолетами-пулеметами вооружить все экипажи бронеходов.
Автомат для штурмовой пехоты системы Гвиндо ГАУ приказало также переделать на стандартный армейский калибр в 6,5 миллиметров, иначе отказывалось принимать его на вооружение. И стал он похож чем-то на ППШ образца 1943 года. Деревянный приклад остался. А вот магазин с левого боку переехал вниз, приобретя некоторую кривизну из-за бутылочной формы гильзы нового патрона. Добавилась ярко выраженная шахта приемника магазина, которую можно при желании использовать как тактическую рукоятку.
По той же схеме переделали и 11-миллиметровый пистолет-пулемет. Все различие состояло в том, что у него магазин остался прямой, а не секторный. Ими я на свой страх и риск вооружил саперов-штурмовиков первой линии из рецкого батальона «кровавой тризны». Все же в траншеях, зданиях и на городской улице бой идет накоротке, а останавливающее действие крупной пули намного выше. В скоротечной сшибке на малых дистанциях дальность и точность выстрела отходит на десятый план. Главное – подвижность, поворотливость оружия, маневр и скорость реакции. Нет времени прицеливаться. Больше чем полсекунды на принятие решения в изменившейся обстановке не будет. Противник должен быть выпилен из боя с первого же попадания без какой-либо возможности ответить огнем. Поэтому в штурмовых боях рулят плотность огня и высокое останавливающее действие большого калибра.
Да и прямых магазинов можно закрепить на разгрузке намного больше, чем «гнутых». Их даже за голенище сапога засунуть удобно, что часто штурмовики и делали.
Автоматика у всех трех пистолетов-пулеметов была одинаковой и при большом желании взаимозаменяемой. Так что общим названием для них стала аббревиатура ППГ – пистолет-пулемет Гвиндо и ППГС – пистолет-пулемет Гвиндо складной.
Таким образом, вся моя бригада полностью состояла из автоматчиков. И по одному ручному пулемету на отделение. Карабины Шпрока остались только у тыловых подразделений и снайперов. Но последних было немного. Зато они были все с опытом Восточного фронта.
Но я отвлекся от бронеходов. Для самоходок второй линии горные пушки были откровенно коротковаты для заявленных тактических целей. Надо бы ставить стволы минимум калибров двадцать-двадцать четыре длиной, чтобы скорость снаряда повысить для лучшей пробиваемости препятствий в полевой фортификации врага. Стоящие на вооружении рецкой армии немногочисленные тридцатикалиберные дивизионные трехдюймовки подходили нам мало из-за поршневого затвора и отсутствия каких-либо амортизаторов ствола.
Принц Бисер сразу въехал в проблему и, не откладывая ее в долгий ящик, отбил телеграмму в Будвиц, откуда на шестой день пришел эшелон с качающими частями новых огемских дивизионок, которые имперское ГАУ по каким-то своим соображениям не приняло на вооружение. И большое количество снарядов к ним.
– Чтобы зря паровоз не гонять, – пояснил нам принц этот подарок.
Впрочем, унитарный выстрел был стандартным, что облегчало нам снабжение. Опять повторялась та же история, что и с вооружением бронепоездов. По остаточному принципу: «На те, боже, что нам негоже…» Но на этот раз все получилось очень даже гоже и в кассу.
Длинный сорокакалиберный ствол с двухкамерным дульным тормозом и новейшей гидравлической системой гашения отката и полуавтоматическим клиновым затвором меня привел в восторг, несмотря на то что под него пришлось полностью поменять всю компоновку самоходки. Она стала чем-то напоминать мне «голожопый Фердинанд» времен Великой Отечественной войны – СУ-76. Все из-за того, чтобы длинный ствол на крутых углах не утыкался в землю. Двигатель спереди, полуоткрытое боевое отделение сзади. Экипаж шесть человек. Из дополнительного вооружения один ручной 6,5-миллиметровый пулемет «Гочкиза», для которого на каждом борту приварили шкворневую установку. Назвали ее «коломбиной». Первоначальное название было «альта», но ясырка отказалась наотрез от такой чести. До скандала.
Последним моим шедевром стала двадцатикалиберная четырехдюймовая самоходная гаубица. Та же компоновка, что у «коломбины», но на стандартной тракторной ходовой из двух двухколесных опорных тележек. Все равно ей не стрелять с ходу, кроме редких случаев использования прямой наводки. Только с места и, как правило, с закрытых позиций. На этот случай задний борт откидывался назад и превращался в дополнительный полик. И вытыкались в грунт два сошника для устойчивости. Все же отдача от 107-миллиметрового снаряда суровая. Рубка полуоткрытая. Бронирование тонкое, противопульное. Экипаж шесть человек. Эту установку обозвали «эликой».
Таким образом, механизация бригады разделялась так.
Первый дивизион «артштурмов» из двух батарей – восемнадцать машин плюс одна машина комбрига.
Второй дивизион «коломбин» из двух батарей – семнадцать машин. На большее просто новых пушек не хватило.
Отдельная батарея «элик» – девять машин.
Батарея обеспечения – десять уже освоенных на производстве гусеничных тягачей с прицепами. На них снабжение боевых машин водой, керосином, маслом и запасным боекомплектом. И один трелёвочник – бревна таскать. Опыт показал, что фронт бревна просто ест с завидным аппетитом, сколько ни дай. Таскать их вручную… У нас не пехотные штаты.
Ремонтный парк. У них еще пара «артштурмов», только без пушек. Вместо нее пулемет торчит, зато оборудованы они краном и лебедками – подбитые машины из-под огня с поля боя вытаскивать. И бульдозерным отвалом. Нормальная БРЭМ.
Саперно-маскировочная рота с понтонным парком. Со своими рутьерами и готовыми железными понтонами, выдерживающими нагрузку в двадцать тонн.
Обоз. Как на рутьерах с колесами на новомодном гусматике, так и гужевой. На стирхах – тех у Вальда закупили, только племенной костяк на его заводе и оставили.
Медико-санитарная рота с тремя передовыми перевязочными пунктами, полевой операционной и эвакуационным санитарным транспортом. Гужевым… Только чтобы до ближайшей станции железной дороги довезти или до линии декавильки, если таковая есть. А там санитарным поездом в тыл.
Теперь пехота.
Отдельный Рецкий гвардейский штурмовой батальон «кровавой тризны». Две роты. Его мы просто размножили почкованием, разделив взвода, и разбавили претендентами старый состав. Комбатом поставили бывшего замкомроты, а Вальда я забрал к себе заместителем командира бригады по всем пешим войскам. И на случай мало ли чего – просто заместителем.
Отдельный батальон ольмюцких саперов-штурмовиков, ветеранов взятия Щеттинпорта. Король Бисер оставил комбрига у себя, двинув того на повышение, а штаб его бригады стал моим штабом. Плюс четыре офицера в штабе от Моласа разведкой и контрразведкой ведают. Егеря, снайпера и жандармы в их подчинении.
Отдельный взвод разведки из рецких горных егерей.
Конный взвод полевых жандармов.
Рота связи из трех взводов артиллерийских корректировщиков с телефонами и взвода управления бригады с отдельными телефонами.
Конный взвод связи из сорока посыльных полевых ординарцев.
Рота охраны техники.
По бригаде всё. Дальше только привлеченные части типа прибывшего сегодня оногурского саперного батальона и заранее затихарившихся в окрестных лесах двух армейских драгунских полков. Ждут времени «Ч», чтобы в случае успеха присоединиться к моей бригаде в оперативную конно-механизированную группу прорыва. И еще полк имперской линейной пехоты также на лесной «даче» загорает – занимать захваченные у врага позиции.
Сквозь наши расположения всё тянулись и тянулись усталые, голодные саперы, которым с завтрашнего утра нам мосты строить. Дядьки все в летах. Призывники второй очереди. Жалко на людей смотреть, до чего их довел Тортфорт. Но как только солдаты въезжали, что ароматная каша с мясом готовится в этом лесу для них, заметно веселели. И откуда только у них силы брались ускорить шаг.
– Савва, ты, что ли, это, змей каленый? – окликнули меня с фуры, запряженной двумя исхудалыми стирхами.
– Гоц? Живой! Демон подземный… – обрадовался я знакомому лицу.
– А то? – соскочил он с облучка и полез обниматься. – Меня ничто не берет. Что мне сделается?
– А как ты у оногуров оказался?
– И не говори. Я от нашего барона сбежал в унтерскую школу почти сразу за тобой. Попал к оногурам по распределению – теперь кузнецов в каждом саперном батальоне полувзвод. И надо же – ты не поверишь… Новым комбатом приходит опять этот индюк надутый, Тортфорт. Что такое не везет и как с этим бороться? Закурить есть?
– Ты же знаешь, что я не курю. Вот выпить есть, – отцепил я от пояса флягу с водкой и протянул ему.
– Ну ты настоящий друг, Савва. – Гоц с удовольствием отпил глоток.
– Гони свою колымагу вот к тому бронеходу с номером 001, – указал я направление. – Я скоро подойду. Табачка только тебе позычу у народа.
– А пожрать есть? – Гоц поглядел на меня с выражением уличного пса.
– Найду. Для друга всегда найду, – заверил я его.
Надо же… Просто день встречи выпускников какой-то.

Ну и гнилое же это место – Вакалония. Вроде как минус за бортом, а сыро и промозгло. Да еще похмелье…
Хорошо вчера с Гоцем накатили. Душевно. А главное, он так и не понял, с кем пил. Точнее, догадался, но не полностью. По Рыцарскому кресту (куда его с шеи спрячешь?) унтер решил, что я выбился в офицеры, но он даже представить себе не мог, что я поднялся выше лейтенанта. Я не стал его разубеждать, иначе рисковал потерять очень важный для меня источник информации.
Ягр по моему приказу заворачивал всех с любым вопросом от командирской машины к Вальду. Комбриг занят. Так что под тентом, натянутым за бронеходом между вековых елей, нам с унтером было комфортно у аккуратного костерка, на котором мы жарили хлеб на прутиках и мазали эти тосты тушенкой. А что? Хорошая закусь. С такой не развезет. Особенно после плотного ужина.
Вспомнили, как водится, всех знакомых по стройбату. Я ему про Зверзза и Вахрумку, что знал, рассказал. Он мне – как Страшлипка погиб по глупости. В болоте утоп, там же, где Зверзз ногу себе отдавил. И вообще как они на тех болотах загибались «павками корчагиными».
Я припомнил, как воевал со снайперами на нами же построенном укрепрайоне и как меня там ранило в руку. А Гоц мне про штурм Щеттинпорта поведал. Он вообще счастливчик – за всю войну ни царапинки, хотя под артобстрел попадал раз девять или десять.
Но главное в этой беседе для меня не столько приятное общение со старым приятелем, хотя и это тоже; главное, я вживую прощупал настроение солдат на фронте. Кто же из солдат майору, а тем паче полковнику все расскажет как есть? И сведения эти были для меня неутешительными. Фронт потихонечку разлагался… Пока еще незаметно.
– Война, Савва, всем надоела хуже горькой редьки, – вещал мне унтер, пыхтя папиросами, которые я походя отнял у Вальда, поймав его у полевой кухни. – Ладно мы, саперы, нас часто с места на место перебрасывают, хоть какое-никакое да разнообразие. Тоже не сахар. Сам видел. А ты представь, как это месяцами в окопах в грязи сидеть? Чуть отпустило, когда стали всех подряд в отпуска отправлять домой. Но теперь и это не греет. Что там того отпуска? Некоторым лучше вообще было бы в отпуск не ездить… Там оказалось такое…
– Он был за отчизну ответчик, а гад спал с евою женой… Так, что ли? – усмехнулся я.
– И так… и даже хуже… По-разному. Мой напарник, уже после унтерской школы, с отпуска вообще не вернулся. И жену порешил, и любовника ее тылового… теперь на каторге кукует… Не имел бы он Солдатского креста, вообще бы повесили.
– А что враг? Каков он здесь?
Гоц на мгновение задумался.
– Враг? Как сказать? Республиканцы, они, конечно, пожиже будут царцев. Но тоже храбры, не отнять. Только дурость это в атаку на пулеметы в полный рост бегать. Сам увидишь, точнее, учуешь, как трупным запахом несет с нейтральной полосы. От этой вони порой с ума сходишь. А тут еще крыс расплодилось немерено… Главное, никто уже понять не может, за каким таким подземным демоном он воюет? Ни мы, ни они, – махнул Гоц рукой в сторону фронта. – Война только Тортфортам мила. И то офицеры в своих блиндажах поголовно пьянствуют и в трикото играют. Солдаты в атаку уже только по приказу идут, да и то с неохотой. Когда только эта бойня кончится? Я вот тебе как на духу скажу: лучших на этой войне поубивают, а на племя останутся только худшие, те, кто по щелям в тылу попрятался. Вот тогда и настанут для нас плохие времена.
– Спасибо. Успокоил. Мне на днях в бой идти. Как с таким настроением?
– Есть еще выпить? – Гоц пристально смотрел, как играет огонек костерка, слизывая подбрасываемые мною веточки. И сполохи огня отражались в его влажных глазах.
– А не попалишься? – проявил я заботу о товарище.
– С чего тут палиться? – закурил унтер последнюю папиросу и бросил пустую картонную пачку в огонь. – Все офицеры в батальоне уже сами крепко поддали, так что запаха от меня не учуют. Вот то, что я с тобой, не заметив, весь табак отсмолил, – вот это беда.
Я встал, подозвал Ягра и попросил его найти еще табаку. Денщик мой сам не курил, как и я.
Из рубки «артштурма» достал еще фляжку с водкой. Из НЗ.
– Я слышал о каких-то братаниях на фронте… – протянул я флягу унтеру. – Что это за зверь такой?
Гоц сделал хороший глоток, занюхал его рукавом бушлата. Оглянулся по сторонам и рассказал, понизив голос:
– Бывает такое… особенно по общим праздникам… выходят разом на нейтралку без оружия и с той и с другой стороны… говорят о том, что войну надо кончать, песни хором поют… Сначала начальники растерялись, не знали, что с этим делать, а потом полковники сами встали у пулеметов и долбанули и по своим, и по чужим без разбора. Что с той, что с этой стороны. Братания пока попритихли, но офицерам в траншеях, особенно тем, кто драконствовать над солдатами любит, надо теперь с опаской ходить. Учти это. До того дошло, что полевая жандармерия по каждому случаю смерти офицера в бою теперь следствие проводит. Свои его убили или чужие? Листовки еще появились от этой Лиги. Многие верят тому, что там написано. Но это от отчаяния, от того, что жить в окопной грязи надоело до смерти. Потница, чесотка, грибок на ногах… Скука. А тут еще в ближнем тылу солдатский бордель расстреляли в полном составе. С месяц назад.
– За что? – искренне удивился я.
– За сифилис.
М-да… Вот она война во всей своей красе. Заразили девчат постыдной болезнью и их же за нее и порешили. Нет тела – нет дела.
– Ладно, – поднялся Гоц с бревнышка. – Хорошо с тобой, однако пора и честь знать. Смеркается скоро, а мне еще место искать, где приткнуться.
– Я распоряжусь, тебя проводят.
– Хороший ты мужик, Савва. Настоящий горец. В офицера́ выбился, а человеком остался.
– Увидимся еще, – пообещал я. – Флягу с собой забери. Пригодится.

На следующее утро лес огласился стуком топоров по деревьям. Саперы начали валить лес для мостов.
Приказал выдать им трелёвочник из нашего обоза, чтоб «в страданьях облегчения была». Заодно и проверим эту конструкцию в реальном деле.
Началось…
В душе сцыкотно как-то… А ну как все пойдет не так?
Не так, как мы планировали с фельдмаршалом и Моласом, когда специально выбрали не самый слабый участок республиканской обороны, но и не сильный, а самый глухой. Самая сильная оборона у них возле линий железных дорог, где уже отметились наши бронепоезда, проведя разведку боем. Молас клялся и «зуб давал», что основная масса артиллерии у врага именно там, где они ждут нашего наступления по анализу действий Аршфорта на Восточном фронте – по ниткам железных дорог.
– Дурных там нема́, – закончил тогда Молас свою страстную речь. – Но и пушки у них небесконечны. А вот пулеметов на выбранном участке у врага даже избыток. И станки их они у них предельно облегчили. Насколько я понял, кустарным образом.
Ягр подвел мне коня, я отвлекся от воспоминаний и в сопровождении своей охраны и денщика поскакал к реке. На этот раз я был одет по-кавалерийски. В длинной шинели с полевыми полковничьими погонами и в меховой шапке с кожаным козырьком.
На берегу неширокой, но глубокой лесной речушки с топкими берегами проверил батальонного инженера приданных саперов на предмет предельных углов выходов с мостов. Посоветовал в одном месте срыть увал взрывчаткой. Иначе бронеходы там не пройдут.
– Услышат же такой взрыв на переднем крае, ваша милость, – возразил он мне. – Вся секретность побоку.
Вот Тортфорт жук, всех у себя приучил титуловать не по чину, а по титулу, сноб проклятый. Но перевоспитывать чужой личный состав неблагодарное занятие.
– Не страшно, капитан. Сейчас там артиллерия голосить начнет, – заверил его я и поскакал искать комбата.
А саперы по колено в студеной зимней воде уже забивали под мост первые сваи примитивными ручными бабами.
– Капитан, – сказал я напоследок, – не забудьте мне составить особый список тех солдат, кто работал в воде.
А про себя подумал, что обязательно выбью для них у Аршфорта медали. Саперу – труженику войны часто доставалась самая тяжелая работа и почти никаких наград. Вчера от Гоца я узнал, что совершившие подвиг саперы, создавшие гать в непроходимых болотах Огемии и облегчившие этим нам победу над группировкой Куявски, не были вообще ничем награждены. Никто. Ничем.
Тортфорта нашел минут через двадцать в соседнем лесочке, наблюдающего за валкой леса. Рядом на костре его денщик варил кофе. Запах шел просто одуряющий. Захотелось напроситься на чашечку, но задача, стоящая передо мной, была важнее.
– Майор, вы всегда находитесь вдалеке от основного фронта работ? – поддел я его.
– Мое дело обеспечить работу, господин барон, а для непосредственного руководства ею в батальоне есть инженер, – гордо вскинул он подбородок.
– Ну как скажете… – примирительным тоном отозвался я. – Тогда пусть мои повара займутся чем-нибудь другим, если вы своих саперов сами всем прекрасно обеспечиваете.
И повернул коня.
– Господин барон, вы меня не так поняли, – торопливо крикнул Тортфорт мне в спину.
Я повернулся вместе с конем, натягивая повод влево, и вопросительно посмотрел на комбата.
– Наш обоз еще полностью не подтянулся… – начал он оправдываться, разведя руками.
Но я его перебил:
– Ясно-понятно. Плохо обеспечиваете, майор. Любой мой комбат, – сделал я акцент на слове «мой», – давно бы уже получил за такое обеспечение неполное служебное соответствие. Ну да ладно. Так и быть. Сегодня мы ваших саперов кормим – пусть только работают в полную силу. Но только сегодня.
Попался мне на этом объезде и Гоц, развернувший со своими кузнецами походную кузню. Ковали большие скобы. Бревенчатые мосты потребуют их много. Я не стал его отвлекать от работы, проскакал мимо.
Саперы тягали бревна, матерясь по-оногурски. Иногда слышалась и имперская речь с диким акцентом.
– Куда тягай? Туда тягай! Совсем туда тягай. Бревно силой не взять. Хытрость нада, хытрость.
Улыбнуло. Даже подняло настроение.
Объехал все батареи, принял рапорты о состоянии техники. Ничего экстраординарного. Марш прошел, как на полигоне, без поломок. Это обрадовало и даже обнадежило на будущее. Все же пока каждую машину собирали вручную и доводили до кондиции напильником.
Только к обеду добрался до расположения штаба своей бригады. Там меня ждал с докладом начальник разведки капитан Гарос, сосватанный мне Моласом. Это я привык его обзывать начальником разведки, а официально он титуловался вторым квартирмейстером бригады.
На мой молчаливый вопрос он ответил кратко:
– Пока ничего нового, господин гвардии майор. Поиск вражеская фронтовая разведка ведет в обычном режиме. Никаких признаков особости.
Я склонен ему верить. Он на этом участке уже две недели торчит. А мы только подъехали.
Тут грянул громкий взрыв от реки. Саперный инженер явно перестарался с закладкой.
– Вот теперь, капитан, гляди в оба, – напутствовал я своего главного разведчика и пошел к ближайшей полевой кухне. Обедать.
Я уже приучил всех поваров в бригаде, что могу вот так вот неожиданно появиться и подкормиться из солдатского котла. А по результатам или похвалить или выписать суровых пилюлей. Эффективная метода. Главное, чтобы в ней не было системы, к которой можно привыкнуть.

13

Разведчики уходили в поиск. Рецкие горные егеря, прошедшие не только войну в горах с Винетией, но и Восточный фронт, обвыкшиеся к болотам и равнинным лесам. Девять групп. Кроме снайперских пар все вооружены ППГС и парой ручных гранат, биноклями и перископами разведчика. Одеты в камуфлированные маскхалаты двойные – с одной стороны белые, с другой – пестрые с белыми пятнами, как раз под сезон снегопада с оттепелями.
Вышел я к ним вместе с капитаном Гаросом из штабной палатки.
Осмотрел. Заставил попрыгать. Все в порядке, ничего не звякнуло.
– Еще раз повторяю, бойцы, никакой самодеятельности, – выдал последние ценные указания. – Только наблюдать. Режим тишины. Языка брать, если только сам в руки полезет. Нам нужна полная картина их огневых точек и командных пунктов на всем маршруте.
– Задача нам ясна. Разреши идти, вождь? – спросил командир первой шестерки по-рецки.
– Идите, – разрешил я на том же языке. – И помните: начало активных действий только тогда, когда в небе появится дирижабль.
– Да хранят вас ушедшие боги, – только и добавил Гарос тоже по-рецки, хотя горцем не был.
Егеря тихо по одному растворились среди леса. Только чуть колышущиеся еловые ветви напоминали о том, что они здесь были.
– Что нового у нас? – повернулся я к капитану.
– На удивление тихо, господин гвардии майор, – ответил второй квартирмейстер штаба бригады. – Так, помаячили две поисковые группы с интервалом в четыре часа. Все на строительство мостов пялились. Взрыв их привлек, переусердствовал саперный инженер. Ничего неожиданного и экстраординарного. Рутина.
– Но все же вторую группу они выслали для подтверждения, – утвердил я очевидный факт.
– Это обычная практика. Когда командование хочет в чем-то убедиться, оно высылает контрольную группу.
– Ну да… Всегда лучше перебдеть, чем недобдеть, – улыбнулся я. – Как оцениваешь подготовку их фронтовых разведчиков?
– Как высокую, господин комбриг.
– Не спугнули их, случаем?
– Никак нет. Я даже жандармов в тыловое охранение услал. От греха подальше. Полазили они на брюхе, все осмотрели с краешков и обратно ушли.
– С краешков… Что соседи?
– Думаю, командир… Нет, уверен, что драгун и пехоту в соседних лесах их разведка срисовала еще раньше, чем нас. А траншейное усиление по-любому сразу заметно.
– Что ж… Ждем, – только и ответил я. – Время еще есть.
– А?..
– А вот этого как раз и не надо. Рано еще, – перебил я капитана и снова посмотрел на часы, щелкнув крышкой.
Эти часы, подаренные мне Вахрумкой, напомнили те первые мои часы в этом мире. Трофейные, которые отобрал у меня этот сучий Тортфорт. Да еще обвинил меня в мародерстве…

Сидели в штабной палатке, в который раз измеряя карту циркулем и подсчитывая ресурсы. Большая палатка. Если такую под казарму отдать, то целый взвод в ней разместится. Правда, в некоторой тесноте.
Небо пасмурное. Под брезентом сумрачно. Так что над столом горели четыре подвешенные к стропилам керосиновые «летучие мыши». Помещение занимали только я, начальник штаба, начальник оперативного отдела и оба квартирмейстера.
Вокруг палатки на расстоянии двадцати метров стоит моя личная охрана. Так можем не беспокоиться, что нас кто-то подслушает. Но все равно офицеры нет-нет, да и прибегали к эзопову языку.
Начальник штаба протер покрасневшие от недосыпа глаза и промолвил устало:
– Ничего нового мы уже не придумаем, комбриг. Лег бы ты да поспал часа четыре. Нельзя так себя выматывать перед боем. На сам бой ничего не останется.
– После победы отдохнем, – отмахнулся я. – Что жандармы? – поднял я взгляд на начальника разведки.
– Отловили около временного расположения пяток каких-то совсем левых людей. Вроде как местные. Но до войны это республиканская территория была, так что… – сделал он непонятную фигуру правой кистью руки.
– Допросили? – не отставал я.
– Как водится. Одно талдычат: «Знать ничего не знаем, хворост собирали». А бить их вы запретили.
– Изолировали?
– Так точно. Специально блиндаж особый заранее выкопали. Там и сидят.
– Завтра с утра отпусти их с извинениями.
– Но… – Второй квартирмейстер хотел еще что-то добавить, но я его прервал:
– Вот именно… Даже накорми, прежде чем отпустить, – ответил я. – Где зампотех?
– Простите? – переспросил начальник штаба.
– Бригадный инженер где? – поправился я.
– Фары проверяет на наличие карбида, – ответил его непосредственный начальник, первый квартирмейстер штаба.
– Что у нас с закладками?
– Все по плану, командир. Все заранее исполнено, – доложил первый квартирмейстер, отвечающий за снабжение и вообще тыловые службы.
– Так что? Лес закрываем, комбриг? – Это опять начальник штаба голос подал.
– Рано. Рано. Рано… – пробормотал я. – Нет еще нужной активности противника. Как там мосты?
– Судя по тому, как работают приданные нам саперы, то к указанному сроку мосты будут готовы, – ответил первый квартирмейстер.
– Вот и солнышко появилось, – обрадовался начальник штаба и стал гасить керосинки. – Зовите телефонистов обратно.
– Солнышко – это хорошо. Это вовремя, – улыбнулся я.
Как же быстро может надоесть хмурое небо.

Паролет стоял на лугу, сливаясь своим осенним камуфляжем с ближайшей рощицей. Снизу его покрасили в «голубое небо». Точная копия моей первой модели, только двухместная. Биплан с толкающим винтом на высоком четырехколесном шасси.
– Ну что, мичман, птичка к полету готова? – спросил я, не сходя с коня, летчика, который ходил и пинал сапогом гусматик на высоких спицованных колесах.
Слез с седла и отдал повод денщику.
– Так точно, командир, только что по второму разу все проверил. Можно лететь.
Паровая машина уже работала, периодически спуская с шипением тонкие струйки избыточного пара. От самого парогенератора никакого шума слышно не было.
– Тогда полетели, ты за штурвалом, а я сегодня за наблюдателя, – заявил я, снимая шинель и принимая от денщика меховую куртку, деревянную кобуру пистолета Гоча и ППГС.
Лицо мичмана украсила дурацкая улыбка.
– Да, да… ты за штурвалом, – подтвердил я. – Доверяю. Только оружие не забудь. Вдруг придется на вынужденную садиться.
Мичман махнул рукой, и к нам подбежали штатные заводские механики. А я полез в гондолу на переднее сиденье. Кабиной это сооружение назвать было трудно. Прям самолетик на качелях в детском парке.
– Как пар? – крикнул мичман механикам, закрепляя у себя в кабине автомат.
– Давление достаточное, – услышал я ответ.
– Стопор?
– Свободный.
– Контакт!
Пропеллер с легким скрипом повернулся за моей спиной.
– Есть контакт, – крикнул механик.
– От винта!
– Есть от винта.
Пропеллер закрутился с шуршащим шумом большого вентилятора. Рева мотора, как на двигателях внутреннего сгорания, не было. Не ощутил я и сильной вибрации. Паровоз и тот больше шума производит.
– Колодки убрать, – продолжал командовать пилот.
Механики потянули веревки, освобождая колеса от тормозных колодок.
Самолет двинулся вперед, слегка подпрыгивая на кочках. Набрал скорость на лугу и легко оторвался от земли.
Когда набрали первую сотню метров высоты на пологой глиссаде и пошли на разворот с легким креном, я похвалил летуна.
– Молодец, мичман, хорошо взлетел. Который полет?
– Двадцать девятый сегодня будет, командир, – откликнулся он.
– Обогнал меня уже, – вздохнул я.
Мне самому до смерти хотелось сидеть за штурвалом, но… мое дело сейчас наблюдать местность, на которой предстоит воевать.
– Все равно, командир, вы – первый, – проявил мичман легкий подхалимаж.
– Аэростат привезли? – задал я этот вопрос, чтобы мягко прекратить эти саввадзедунские речи.
– В пути пока. Но к вечеру дотащат. Его стирхами волокут. И компрессор с ним. И лебедку. Там большое хозяйство оказалось.
– Дай бог, дай бог, – вырвалось у меня.
– Командир, неужели вы из этих, которые верят в оставшегося бога?
– Нет. Просто поговорка такая осталась в наших горах. Ушедших богов было много. В древности, приговаривая так, считали, что кто-нибудь из них да откликнется.
Фух… вроде отмазался.
– Все, все, командир, выше не полетим, там облака пойдут сплошняком.
– Какая высота?
– Полтора километра.
– Давай поворачивай к линии фронта, уже не добьют до нас. Но ниже километра не опускайся, чтобы не словить шальную пулю.
– Принял, – отозвался мичман, и биплан, накренившись, стал совершать очередной поворот.
На удивление мы разговаривали в полете, не особо напрягая голоса. Большое преимущество паровой машины перед вечно ревущим двигателем внутреннего сгорания.
Откинул со стенки раскладной столик и, преодолевая завихрения воздуха в открытой гондоле, закрепил на нем зажимами карту. Теперь только от зоркости глаз и внимательности моей все зависит. Но мне не первый раз летчиком-наблюдателем выступать. Правда, на самолете – первый. До того только на дирижаблях. Совсем разные ощущения. На дирижабле чувствуешь себя намного защищенней.
А хорошо мои бронеходы замаскировались. Сверху и не видно совсем. Вот уже показались и наполовину построенные скелеты мостов для наших коробочек, облепленные саперами, как соломинка муравьями.
Увал.
Ближние наши тылы и линии траншей, разделенные нейтральной полосой, запутанной рядами колючей проволоки.
Отметил необычно людные командные пункты противника и махнул мичману рукой, указывая, что надо лететь в ближние тылы врага. Туда, куда скакали посыльные всадники, сверху похожие на юнитов компьютерной игры.
Первая авиаразведка в этом мире состоялась. И провел ее я – Кобчик!

Сели в ста километрах севернее, где у нас заранее был оборудован аэродром подскока с бочками дистиллированной воды, керосина и масла.
Мичман с дежурным механиком колдовали над регламентом обслуживания, а я поднимал карту по записям в блокноте.
Как заранее ожидалось, фронтовая разведка противника не дремала. Вскрыли нашу подготовку к атаке качественно и заранее стягивали резервы и дополнительную артиллерию, вплоть до корпусной. Восьмиорудийную батарею длинных шестидюймовок я сам видел на марше. Шла эта механизированная колонна с запада. Пушки тягали большие угольные рутьеры, густо дымя высокими паровозными трубами. Считай, корпусной резерв бросили против нас республиканцы. И две дивизионные батареи сдвигались ближе к линии наших мостов с севера и с юга. Итого против нас, кроме траншейных малокалиберных пушек и бомбометов (которые республиканцы быстро с нас собезьянничали), будет действовать целых три батареи полевых трехдюймовок. Двадцать четыре ствола. Это не считая тяжелых пушек. Сурово.
С юга от железной дороги не двинулось ни одно орудие.
А вот с севера по рокаде тянулась в нашу сторону еще одна колонна дивизионных пушек. Кого-то на время совсем обездолили на «арту». Сейчас выясним кого.
Кроме артиллерии шли в сторону предполагаемого нашего прорыва пехотные колонны и обозы.
Сверху все было видно под ясным зимним солнышком как на мониторе компьютерной пошаговой стрелялки.
На промежуточном аэродроме заправились и вылетели в тыл, в штаб фронта – отвезти разведданные и получить последние приказы. Армия на то и армия, а не партизанский отряд, что все делается по приказу. Причем письменному.
На обратном пути повстречали дирижабль «Гурвинек III». Покачали ему крыльями, приветствуя, хулигански облетели вокруг. Из гондолы, заметив имперские опознавательные знаки на наших плоскостях, приветливо замахали руками.

Во фронтовом штабе переполох. Прибыл император из столицы. Сразу накрылась нормальная работа. Сам штаб выглядел как разворошенный муравейник. А уж что вокруг творилось… Городишко просто «вымер». Никого на улице без униформы. Кирасиры на лошадях улицы патрулируют, числом не менее отделения каждый патруль.
Благо что посадочное поле для дирижаблей находилось недалеко, а то не знал бы, как до штаба фронта добраться. Всем ни до кого. Император прибыл! В этот раз на поезде, иначе и к причальной мачте мне бы не приземлиться. Где-то за городом площадку бы пришлось искать левую. А под снегом это чревато. Снег все равняет – и кочки, и ямки.
Но мичман молодец, приземлился, как в ласковую женскую ручку.
Поздравил пилота с юбилейным вылетом и поплелся в штаб, загребая бурками давно не чищенный грязный снег с улиц. Пополам с конскими яблоками. Здесь хоть всего километров семьдесят севернее, а было существенно холоднее, чем в лесу временного расположения моей бригады.
Штаб охраняли в две нитки дворцовых гренадер. Но даже через внешнее оцепление императорских гвардейцев меня не пустили. Вызвали офицера.
Гвардейского лейтенанта, недовольного тем, что его выдернули на мороз, я вежливо попросил:
– Лейтенант, передайте генералу Моласу, что барон Бадонверт прибыл с воздушной разведки.
Одет я был, как из самолета вылез. Дубленая летная куртка без знаков различия и деревянная кобура на боку. На меховой шапке очки-консервы сдвинуты на лоб. Штаны ватные и бурки от рабочего комплекта бронемастера.
Тот смерил меня ленивым взглядом сверху вниз и, не представляясь, лениво процедил:
– «Гурвинек» улетел несколько часов назад и пока не возвращался. Других дирижаблей здесь не было. Так что придумайте что-нибудь правдоподобнее. Не пускать, – это он уже солдатам добавил.
Задубевший от холода на высоте, я впал в ярость.
– Слушай, ты, жертва аборта, если сию минуту не доложишь обо мне Моласу, то я тебя на ленточки порежу, не будь я Кровавый Кобчик.
Крайний солдат протянул было руку ко мне, но я в запале рванул ворот куртки, и тут все увидели Рыцарский крест на моей шее. Рука тут же убралась.
– Повторяю еще раз для особо одаренных, – повысил я голос. – Я – командир Рецкой «железной» бригады гвардии майор Кобчик, барон Бадонверт. Приказываю вам немедленно доложить обо мне второму квартирмейстеру генштаба. Бегом! – и открыл крышку кобуры.
Лейтенант попятился от меня, пытаясь что-то сказать, но ничего у него не получалось. Крыса тыловая, дула в упор, что ли, никогда не видел?
Солдаты в оцеплении все встали по стойке смирно – ну чисто рота почетного караула, и делали вид, что разборки офицеров их не касаются.
– О! Знакомый голос, – раздалось за моей спиной. – Кобчик здесь. И как всегда уже кого-то строит. Савва, ты уже не чрезвычайный комиссар, и права бессудного расстрела у тебя больше нет, насколько я помню.
Оглянулся – фельдмаршал Аршфорт собственной персоной. В парадной шинели по случаю приезда монарха, щеголяет красными отворотами. Рыцарский крест на этом фоне сияет. И не холодно же ему форсить? Небольшая свита за его спиной.
Встал по стойке смирно. Отрапортовал командующему фронтом как положено:
– Ваше превосходительство, гвардии майор Кобчик с воздушной разведки прибыл. Имею важные сведения.
Фельдмаршал оглянулся на причальную мачту и пожал плечами:
– А где дирижабль?
– Что вам всем этот дирижабль дался? – в сердцах воскликнул я. – Я на аэроплане прилетел.
– Так. Все ясно. Пошли в тепло, – потащил меня Аршфорт за плечо. – Сам пилотировал?
– Никак нет, экселенц. Там у аппарата летчик. Мичман. Ему бы чаю горячего. А лучше грога. Только водки много не давайте. Нам еще обратно лететь. И оцепление надо приставить к аппарату, а то он больно хрупкий.
И как воздух из меня спустили. Все же я сильно устал. А еще больше вымотался.
– Пошли, бадонский рыцарь, – усмехнулся фельдмаршал, – Молас квартирует в доме напротив. Я только что от него.
И он повернулся к гвардейскому лейтенанту, приказывая строгим тоном:
– Взвод поставить на часы к причальной мачте. Взять под охрану и оборону новейший секретный летательный аппарат. Термос с грогом мичману туда же.

Мичмана все же приволокли в отдел второго квартирмейстера. В тепло. Накормили, напоили и посадили около печки отогреваться. Заодно переспрашивали его о том, что им в моих данных было сомнительно. Он же также с неба вниз смотрел.
Потом прискакал Бьеркфорт, и все началось сначала.
Опять циркулями по карте, как ножками, генералы шастают, переходы высчитывают. Тяжелая эта наука – техника вождения войск. Нюансов масса. Я по российской армии помню, что максимальная скорость колонны по уставу тридцать пять километров в час. Для первой машины… А раньше еще, даже в шестидесятые годы прошлого века, она составляла всего двадцать пять километров в час. Хотя тот же основной танк с легкостью мог развивать скорость в полста километров за то же время. Про автомобили уже и не говорю. А также про то, что ездить в колонне и держать правильную дистанцию водителя надо серьезно учить. А тут все войска пока еще разноскоростные.
– Сто километров у меня ни люди, ни техника не выдержат, – заявил я, бросая на карту карандаш. – Боюсь даже подсчитать, сколько будет небоевых потерь из-за поломок. Посадить же на коробочку больше десяти человек у меня не получится. Да и десяток-то – уже тонна лишнего веса. А если пешком гнать, то пять-шесть километров в час максимально, это уже шестнадцать часов марша, ваши превосходительства. А после в бой сразу гнать бойца?.. Много он нам навоюет? Голая техника может днем идти со скоростью первой машины максимально двадцать пять километров в час. Ночью такой темп водители не выдержат. Да еще в колонне. Берите десять кэмэ в час как реальную скорость. А то и меньше. Все же дорога лесная, а не по степи.
– А на рутьеры пехоту посадить, – предложил Молас.
– И остаться перед боем без горючего и запасного боекомплекта? У меня в каждой коробочке всего по сорок снарядов, – возразил я.
– Снаряды мы тебе дадим, – сказал Аршфорт. – Три дюйма ни разу не дефицит. Высадишь пехоту и сразу на погрузку встанешь. Вот здесь есть фронтовой артсклад, – ткнул он циркулем в карту. – Практически рядом. Полевые кухни и продукты подготовим.
Ага… брось обоз… жену отдай дяде, а сам поди к мляди… Умные они все тут в больших штабах, когда все под боком. Знаем уже, как гладко бывает на бумаге…
Но хочешь не хочешь, а компромисс искать надо. Иначе по старому плану нарвемся на такую артиллерийскую засаду противника, что лучше было и не начинать.
Хорошо республиканцы воюют, научились за столько лет. Маневр резервами – основа «окопного тупика». Рокадных дорог приличных понастроили. Однако… они научились воевать в траншеях против голой пехоты. А это значит…
– Уговорили… Вот здесь, – показал я на карте. – В пятидесяти километрах от места расположения бригады у врага стык двух дивизий. Причем дивизии эти из разных корпусов. Похуже, конечно, предложенной вами эта позиция, но годная. Тем более что с одной дивизии всю артиллерию вывезли уже на место запланированного нами ранее прорыва.
– У тебя, Савва, сейчас пушечных стволов больше, чем в двух пехотных дивизиях, – ухмыльнулся Бьеркфорт.
– Но мне придется разделить бригаду, дабы показать, что наступление мы готовим именно там, где строим мосты. Так что мой понтонный парк надо оттягивать назад. Срочно, – закончил я выкладывать свои соображения.
– Как будешь делить? – спросил фельдмаршал.
– Оставлю на месте все гаубицы – девять штук, они не такие ходкие, как остальные машины. И один неполный батальон огемских саперов-штурмовиков. Его подопрем пехотным полком, что в лесочке квартирует рядом. Еще там мои снайперы остаются. И… нужна бомбардировка вражеских позиций с воздуха, чтобы они окончательно поверили. Плюс артиллерия дивизии, что в окопах. Устроим демонстрацию. С артподготовкой. А на новом месте в атаку пойдем за огневым валом. Сразу. Тогда вылетать надо мне прямо сейчас.
– А кто огневой вал обеспечит? – спросил Бьеркфорт. – Я таких умельцев мало знаю. И все они на востоке.
– Мои «коломбины», – ответил я. – У них дальность выстрела десять километров. И далее они огнем поддержат «артштурмы» в атаке со второй линии.
– Ну, летите, – подытожил совещание фельдмаршал. – Вроде все оговорили. Пехотной дивизией из резерва тебя подопрем в атаке, она и фланги загнет, если прорвешься. А в прорыв запустим ударный корпус Бьеркфорта. Пусть резвится по тылам. Он это любит.
– Люблю, – не стал отпираться старый кавалерист, приглаживая усы. – Тем более что у меня сейчас пулеметные тачанки нормальные, не то что прошлой зимой. И снега пока не навалило. Самое время устроить врагу веселье.
В организационно-штатной структуре своего ударного корпуса Бьеркфорт устроил нововведение. В каждый кавалерийский полк добавился пятый эскадрон – пулеметный. Со станковыми пулеметами «Гочкиз» на тачанках. Бьеркфорт до них практически додумался сам еще во время своего «ледяного рейда» по царским тылам прошлой зимой. Мне оставалось только чуть-чуть подсказать, как правильнее, согласно земному опыту, и помочь с большим заказом у рецких каретников. А ручные пулеметы кирасиры «неистового кентавра» возили в седле.
– Черт-те что, все планы побоку… – выругался фельдмаршал и сломал в пальцах карандаш.
– Ни один план еще не выдержал соприкосновения с жизнью, экселенц, – утешил его я.
– Это точно, – поддакнул мне Молас и перевел беседу в практическое русло: – Когда вылетаешь?
– Сразу, как только я получу на руки от вас письменный приказ, – ответил я. – Только поспешите, а то стемнеет, и мы не найдем, куда сесть в темноте. Гробанемся тогда об землю. Аэроплан не дирижабль, сам по себе не летает.

Сразу улететь не удалось. Опоздали буквально на минуту.
На аэродром верхом прискакал император со свитой.
И сразу наехал на меня:
– Что за бардак творится здесь, барон? Новая техника летает, воздушную разведку ведет, а адмирал неба о ней узнает последним. Это как, по-вашему? Порядочно?
Мы с мичманом стояли навытяжку у законцовки плоскостей аэроплана и терпеливо ждали конца высочайшего разноса. Вовремя улететь не успели, и когда теперь дадут добро на взлет – только ушедшие боги знают.
А император все разорялся:
– От кого, от кого, а от тебя, Кобчик, я такого не ожидал. Ты же все-таки капитан-лейтенант воздушного флота. Состоишь у меня в прямом подчинении…
– Осмелюсь возразить, ваше императорское величество, бывший капитан-лейтенант. Год назад вы сами отправили меня в отставку, – четко отрапортовал я.
Как сладко говорить гадости в лицо вышестоящим, если это самое лицо ничего тебе сделать при этом не может.
– М-да?.. – озадачился император. Монокль выпал у него из глаза и раскачивался на тонкой золотой цепочке.
– Так точно, государь, – напомнил ему адъютант. – Имперский рыцарь барон Бадонверт в январе этого года вчистую был уволен с воздушного флота в отставку по причине несоответствия службе из-за многочисленных ранений.
– А теперь ты кто? – не унимался монарх, вперивая в меня оловянный взгляд.
Аршфорт за спиной императора только глаза закатил под брови.
Молас вообще прикинулся ветошью с краю императорской свиты.
Помощи от высоких покровителей тут не дождешься, как вижу…
– Осмелюсь доложить, ваше императорское величество, в настоящее время я состою на службе в гвардии рецкого герцога, в должности командира «железной» бригады в чине гвардейского майора, – отчеканил я строго по-уставному.
– А как же твои несовместимые со службой раны? – Голос императора закипел подозрением с некоторой долей ехидства.
– В начале октября я прошел медицинскую комиссию во Втуце, и она признала меня годным к занятию командных должностей в сухопутных войсках. Горы лечат, ваше величество.
Черт-те что… драгоценное время тикает, а меня тут мордуют по каким-то бюрократическим придиркам.
– Ладно, раз так, – разом успокоился император. – Ремидий всем известен своей добротой. А ты у него еще и в камергерах ходишь, не так ли?
– Так точно, ваше величество.
– Хорошая идея, – улыбнулся монарх и снова вставил монокль. – Надо и мне половину моих камергеров загнать в окопы. В воспитательных целях. Но мы отвлеклись. Кто пилот этого аппарата?
Мой сосед по подпиранию аэропланного крыла сделал шаг вперед и откозырял:
– Я, ваше императорское величество. Мичман воздушного флота Йозе Гоффен. Откомандирован командором Плотто на Калужский авиазавод в качестве летчика-испытателя летательных аппаратов тяжелее воздуха. На данном аппарате конструкции барона Бадонверта мною сегодня совершен тридцатый вылет.
– Аппарат тяжелее воздуха? Летает? А мне, адмиралу неба, никто ни слова. Безобразие…
Император был искренне возмущен.
– Осмелюсь доложить, ваше императорское величество, – четко барабанил слова храбрый мичман, – данный аппарат не выставлялся на комиссию по принятию на вооружение. Он только проходит окончательные заводские испытания, к тому же является собственностью барона Бадонверта. Впрочем, как и сам Калужский завод по их производству.
Накрылся наш вылет. У меня опустились плечи. Все насмарку идет, в то время как операция на фронте запланирована по часам и даже минутам. Принесла же монарха нелегкая в самый неподходящий момент. Вот и воюй в такой обстановке!
А мичман-то сияет так, хоть от лица его прикуривай. Сподобился монаршего внимания и млеет.
Император спешился и нарезал круги вокруг паролета, щупал плоскости, колеса, гладил перчаткой полированную поверхность пропеллера и обшивку кабины. Издавал какие-то междометия. Наконец сказал громко и с большим удивлением:
– Надо же… Просто этажерка тряпочная… несерьезная такая с виду. И летает? Сколько же стоит этот аппарат, барон? По сравнению с дирижаблем?
– Точно еще не подсчитывали, ваше величество, – отозвался я. – Пока модели экспериментальные, и они обходятся намного дороже тех, что будут поставлены на поток. Но по сравнению с затратами на дирижабль, думаю, сотен пять-шесть аэропланов построить можно. Может, даже больше. – На всякий случай цену самолета я загнул в большую сторону. Авось… – А если использовать дюралевые трубы вместо стальных…
– Для чего вы построили именно такую модель, барон? – перебил меня император. – Каковы задачи ее применения?
– Разведка. Оперативная связь между штабами. Скоростная курьерская почта, – кратко ответил я. – Вооружения на ней нет.
– Как долго готовить пилота? – заинтересованно спросил уже не монарх, а адмирал неба.
– Шесть месяцев, ваше величество, – ответил я.
– Сколько у вас готовых пилотов, барон?
Барон, значит. Политическая атмосфера внезапно потеплела. Будем ковать, пока теплая.
– Три летчика-испытателя из воздушного флота, ваше величество. Мичманы-энтузиасты. Два гражданских летчика, инженеры с моего завода. И я – человек, который первым в мире поднял в небо летательный аппарат тяжелее воздуха. Всего шестеро.
– Вейхфорт, – император оглянулся на своего бессменного адъютанта, – возьми список этих мичманов и заготовь приказ по воздушному флоту о производстве их всех в лейтенанты. Заслужили. Энтузиасты. – Последнее слово император просто выплюнул.
Адъютант с готовностью кивнул.
– А теперь, лейтенант, поднимите-ка меня в воздух, – приказал император пилоту, хлопнул его перчаткой по плечу и поперся прямо к кабине с явным намерением сесть в нее.
– Ваше величество, осмелюсь заметить, что наверху очень холодно, кабина открытая, а вы легко одеты, – проявил заботу новоиспеченный лейтенант, на что император только отмахнулся.
– У меня шинель на овчине, – отмахнулся от него император.
Я незаметно отошел от самолета. Не буду я участвовать в этой клоунаде, иначе всех собак повесят на меня. Наткнулся на Моласа и попросил:
– Дай закурить.
– Ты же не куришь, – удивился генерал.
– Тут не только закуришь, тут запьешь… – ехидно отозвался я. – Все полетело верхним концом вниз. Весь наш график.
Главный разведчик империи только рукой махнул:
– Форс-мажор. Большое начальство непостижимо, как подземные демоны.
Достал из кармана портсигар, раскрыл его и протянул в мою сторону.
– Угощайся.
Я взял папиросу, неудачно размял ее, так что табак весь высыпался на снег.
– Не умеешь – не берись, – наставительно заметил Молас.
Видно, ему стало жалко дорогого контрабандного табака. Он сам прикурил другую папиросу и дал ее мне.
Я затянулся и тут же закашлял.
– Как вы только эту гадость курите?
– Сам попросил, – пожал плечами Молас. – К табаку привычку иметь надо. Однако тебя там зовут, – махнул он рукой в сторону аэроплана.
Мичман, то есть уже лейтенант, из пилотской кабины махал мне рукой. Император с важной мордой лица сидел на месте летчика-наблюдателя и гордо смотрел вперед поверх голов.
Котел мы не глушили, так что к взлету аэроплан был готов. Давление пара было в норме.
Я только снял с головы очки-консервы и протянул их монарху.
– Ваше величество, глаза в полете поберегите.
Император благодарно мне кивнул и напялил очки.
Я вынул стопор из пропеллера, отогнал толпу, и она послушно по моему приказу отошла от самолета.
Аэроплан после короткой пробежки круто взлетел ввысь. Практически на пределе.
– Сволочь похвальбушная, – прошипел я в адрес Гоффена. – Угробишься сам и императора угробишь.
С легким креном машина пролетела на бреющем над городом, поднимая перепуганных ворон с деревьев. Крупные птицы с диким граем заметались по небу. Из-за этого шума не разобрать было, о чем говорят пилот с пассажиром.
Тут с неба послышались характерные звуки автоматной очереди, и пара птиц шлепнулась на землю.
– Что это там? – озадаченно спросил Молас.
– Понеслась душа в рай, – сплюнул я на грязный снег. – До моего автомата в кабине добрались.
Похоже, наступление моей бригады отменяется до того момента, пока император не наиграется новой игрушкой. Семьдесят километров верхом можно преодолеть за сутки, загнав пару лошадей. Но это уже будет поздно. Самолет же такое расстояние покроет за час. Но аэроплан у меня отобрали, и другого нет в радиусе тысячи километров. Остается телеграф, но им пользоваться фельдмаршал настрого запретил. Во избежание…
Сверху опять раздались автоматные очереди, но я уже туда не смотрел. Просто ждал, когда у адмирала неба боеприпасы закончатся.
Одна ворона шлепнулась почти мне под ноги. Еще живая, она, отставляя в сторону перебитое крыло, все пыталась подняться и уйти от злых людей пешим порядком. Все косила на меня умным глазом, ожидая подвоха или умоляя добить. Черт ее знает…
Подошел фельдмаршал. Постоял рядом, помолчал. Потом сказал тихо, чтобы окружающие его не услышали:
– Это тебе, Савва, не в Будвице и не во Втуце. Здесь все сложнее и тоньше. Здесь интриги, а не работа. И многие интриги корнями уходят в седую древность.
– Император про нашу фронтовую операцию в курсе? – спросил я так же полушепотом.
– Он в курсе, что мы попробуем совершить прорыв, иначе движение стольких масс войск ничем не оправдать. Мне выдан полный карт-бланш. Но вот твои броневые коробочки мы в ставке не рекламировали, держали в тайне, как тогда в горном замке у Ремидия и договаривались. Называли тракторами, тягачами… А сейчас ты просто терпи, и если получится, то пробуй подмять ситуацию под себя. Иначе всем нам может быть очень плохо. Император не дурак, вот только сильно капризен. А может и сознательно лицедействовать. Его двор еще та клоака.
Наконец аэроплан приземлился и после небольшой рулежки заехал туда же, откуда и взлетал.
Новоиспеченный лейтенант погонял аппарат взад-вперед по земле на реверсе, демонстрируя его возможности. Пижон.
Пропеллер остановился. Монарх поднялся в полный рост, не покидая кабины, возвышаясь над толпой военных и своих приближенных придворных как на трибуне. Вид у него был, как у кота, облопавшегося сметаной там, где ее априори не могло быть.
– Барон, подойдите, – приказал он мне и даже рукой ткнул, потому что в толпе на это обращение дернулось человек восемь.
Я рысцой подбежал к самолету, вытянулся в струнку, прокричав «по вашему приказанию»… И так далее, что положено по уставу говорить в таких случаях.
– Барон, я очень сердит на вас, что вы от меня скрыли такой прекрасный летательный аппарат, – выговорил мне император.
– Ваше величество, демонстрацию этих аппаратов и их возможностей мы хотели провести в Калуге после окончания всех испытаний, которые сознательно держали в секрете от врагов. Мы обязательно пригласили бы вас в Рецию, чтобы провести запуск промышленного производства аэропланов с вашего благословления.
Хорошо лизнул. Вижу – понравилось. Заулыбался монарх.
– Но этого мало, Кобчик. – Император смотрел на меня сверху вниз. – Вейхфорт, записывайте. За то, что барон Савва Бадонверт первым в мире поднял в небо аппарат тяжелее воздуха, я поздравляю его корвет-капитаном воздушного флота.
– Служу императору и отечеству, – рявкнул я.
– Так-то уже лучше, – показал мне в улыбке он все свои монаршие зубы, так что стали видны золотые коронки на верхней челюсти. – Но это еще не все. От моего личного фонда я даю вам, барон, заказ на два десятка таких аппаратов для моей личной курьерской службы. Справитесь?
– Так точно, ваше императорское величество. Справимся.
Император продолжил. Он был явно в ударе.
– Далее… В городе Калуге, что в Рецком герцогстве, создать школу пилотов для управления этими… как вы их называете?
– Аэропланами, ваше величество. Так как это уже не воздухоплавание, а авиация.
– Тем лучше, – кивнул монарх. – Создать авиационную школу по подготовке пилотов аэропланов. Финансирование и подчинение такой школы берет на себя воздушный флот империи. Начальником школы назначить лейтенанта Гоффена. Ему же отобрать первые сорок курсантов в эту школу.
– Служу императору и отечеству, – гаркнул обалдевший от стремительности свой карьеры лейтенант, который в это время, спустившись на землю, вставлял стопор в пропеллер.
– И это еще не все. – Император подбоченился и стал еще более торжественным. – Шефом пилотируемой авиации империи в составе Имперского воздушного флота назначить корвет-капитана барона Бадонверта. Кобчик, через полгода я желаю иметь у себя авиационную курьерскую службу. Гонять для этого дирижабли накладно. А твои птички в самый раз будут. Теперь всё. Вейхфорт заготовит необходимые для этого бумаги.
И довольный собой император стал вылезать из высокой кабины, а свитские подорвались его поддержать, чтобы, не дай ушедшие боги, монарх не упал.
– Кстати, Кобчик, – сказал император, когда твердо встал на землю. – Подарите мне этот карабин. Он мне нравится. Хотя в ГАУ эти автоматические карабины под пистолетный патрон мне ругали. Не армейское, мол, оружие. Только для полиции и годится.
ППГС уже висел у императора на шее.
– Он ваш, ваше величество. Я также пришлю вам в подарок и другие образцы такого оружия.
И пока монарх не предложил мне что-нибудь еще – типа отметить банкетом свой первый полет на самолете, я попросил:
– Дозвольте мне, ваше величество, вернуться в свою часть, как я и намеревался ранее. Служба.
– А когда ты станешь выполнять мое повеление? – уточнил монарх.
– С Нового года, ваше величество.
Что там осталось до Нового года? Совсем ничего. Только обкатать в бою свои коробочки и успею. А так хоть разорвись.
Но, положа руку на сердце, скажу, что авиация и для меня самого приоритетнее.
Небо – это… небо.
Небо достойно того, чтобы им бредить.
Небо стоит того, чтобы отдать свои самоходки в другие руки.

14

Садились в расположении бригады уже в густых сумерках. Как только аппарат не поломали – сам удивляюсь. Но из Гоффена действительно выковывается не просто хороший, а выдающийся летчик. Чкалов имперского разлива.
По прилету меня сразу огорошили. Вражеская разведка скрала Тортфорта. И даже подтереться ему не дала. Его денщик, стоящий на стреме майорской дефекации, убит. Ножом.
Услышав эту новость, я только и подумал: «Ё-ё-ё, а кто моего ребенка-то теперь кормить будет?»
И тут же понял, что сам себе сморозил глупость. Так может думать фельдфебель после случки с баронессой в санитарном вагоне. Фельдфебель, у которого месячное жалованье чуть больше двух золотых. Но я-то давно уже штаб-офицер, камергер, помещик и фабрикант. Помочь материально баронессе мне труда не составит.
Да и не об этом нужно сейчас думать, а о том, что такого плохого нам принес этот захват языка вражеской разведкой. С учетом того, что планы мы уже поменяли, только в бригаде пока об этом не знают.
– Подробности… – приказал я своему второму квартирмейстеру.
Тот оглянулся, и под его взглядом вокруг нас образовалось пустое место метров пяти в окружности.
– Командир, – доложил он вполголоса, – мы сами себя перехитрили, когда отдали группам приказ только наблюдать. Они и наблюдали, как чье-то упакованное тело республиканские разведчики волокли по промоине под проволокой. И согласно отданному строгому приказу не вмешивались.
– Пошли в штабную палатку, – повел его я за собой.
Мне крайне необходима была пауза, чтобы эта шокирующая информация устаканилась в голове.
– Там все решим. Чаю горячего хочется. Лучше кофе. Замерзли мы в зимнем небе.

Ночь. Большая поляна освещалась неверным светом двух десятков факелов. Прямо Голливуд со своим готическим кино. Лица солдат были видны, а все остальное тонуло в лесном мраке.
Я забрался на крышу «артштурма» и оглядел свое воинство. Бронемастера, штурмовики, ремонтники… Проверенные люди из тех, кого я давно знал с «кровавой тризны», и тех, которых еще недавно сам готовил на полигоне «под себя», напряженно скрестили свои взгляды на мне в бегающих всполохах факелов, щедро сдобренных касторовым маслом и керосином. Несколько сотен человек, а тишина напряженная такая… Были бы в начале декабря тут мухи, мы бы их полет слышали отчетливо.
– Бойцы, – начал я свою речь.
Негромко сказал, меня и так прекрасно слышало это одно большое ухо, шестым солдатским чувством предугадавшее уже, что случилось нечто плохое.
– Соратники. Горцы. Братья мои по «кровавой тризне». Я должен повиниться перед вами, – снял я головной убор и склонил голову. – Начальство ошиблось. И в больших штабах, и я вместе с ними. Мы недооценили противника. Наступать завтра здесь даже не гибельно, а уже просто глупо. Республиканское командование успело стянуть на наш участок всю артиллерию корпуса, и из их тыла выдвигаются еще резервы. И все против нас.
Слушают внимательно. Не бухтят. Ловят каждое мое слово.
– Враг умен и опытен, но и мы не лыком шиты. Есть и у нас козыри в рукаве. Вы все устали после трудного грязевого марша и настроились эту ночь отдохнуть как следует и завтра со свежими силами пойти в атаку. Но от вас я вместо отдыха потребую сделать еще одно сверхусилие. На пределе человеческих возможностей. Требуется совершить этой ночью пятидесятикилометровый марш и ударить на рассвете врага в том месте, где он нас не ждет. А здесь мы оставим небольшой заслон, который будет только имитировать нашу атаку, чтобы враг ничего не заподозрил. Про нашу атаку, назначенную на завтрашнее утро, враг уже знает, потому как выкрал у нас «языка» – командира саперного батальона, который строил нам мосты под бронеходы через лесную речку. Мосты, которые должны быть полностью готовы к рассвету.
Я замолчал, вглядываясь в открытые горские лица, покрытые белесой щетиной. Внимательные льдистые глаза ловили каждое мое движение. Как же тяжело бросать людей на гераклический подвиг, самому оставаясь на месте.
– Вас поведет в ночной марш и завтра в атаку гвардии майор Вальд.
– А ты, командир? – раздалось несколько возмущенных голосов из строя. – Ты же наш вождь!
– Я как ваш вождь назначил Вальда командовать вами в этом непростом деле. Теперь он ваш походный вождь. Сам я остаюсь здесь и буду возглавлять имитацию нашей атаки малыми силами, чтобы враг и дальше стягивал свои войска сюда, а не там, где вы должны будете ударить и прорвать его оборону. Я все сказал. Есть у кого возражения против того, чтобы именно Вальд был вашим вождем в этом рейде? Пусть их выскажут сейчас или молчат до конца жизни.
Молчание мне было ответом. Вальда все уважали.
– Нет возражений, – констатировал я. – Тогда, «железная» бригада, слушай боевой приказ…
Горская военная демократия закончилась. Началась армейская субординация.

Понтонный парк ушел в рейд первым, сразу после того, как только я вошел за полог штабной палатки. Наши саперы проведут инженерную разведку маршрута и где надо обустроят понтонные мосты через возможные ручьи и реки. Затем соберут понтоны и догонят колонну. Судя по карте, болот на пути следования бригады нет, но кто его знает, что там может быть на самом деле. Морозец еще не настолько сковал почву, чтобы на него надеяться.
Содержимое обоза оставалось здесь, внавалку на грунте. На стирховые подводы, на рутьеры и прицепы посадили штурмовиков, которые реально настроились протопать полста километров и после этого с ходу вступить в бой. Гвозди бы делать из таких людей. Но не думаю, что в предельной тесноте кузовов, да по лесной грунтовой дороге ехать удовольствие бо́льшее, чем по той же дороге ломиться пешком.
Боезапас боевые машины взяли двойной, в перегруз. Еще и на крышу разных узлов и ящиков закрепили. Людей сажать на броню, да еще ночью, я посчитал излишним – посбивает еще в темноте ветками под гусеницы. Никто и не заметит в узком луче ацетиленовой фары.
Обнялся с Вальдом на прощанье.
– Может, все-таки передумаешь и сам пойдешь, а я здесь останусь, – предложил он.
– Нет, – возразил я. – Ты все, что нужно делать, и так знаешь. На полигоне не раз отыгрывали. Что я, что ты – разницы никакой. Разве что мне славы будет поменьше, но у меня ее и так хоть отбавляй. К тому же император опять меня призвал в авиацию, так что развивать бронемобильные войска в империи по-любому придется тебе. А раз так, то тебе вести их в первый бой. Главное, не давай никаким генералам дербанить коробочки по частям. Бей всегда кулаком, а не растопыренными пальцами. Прижмут – посылай всех по матушке к фельдмаршалу. Бригада подчиняется ему напрямую. Всё. Хранят тебя ушедшие боги. Время. Возвращайся генералом.
Вальд сел в БРЭМ и покатил вслед колонне. Вторая БРЭМ осталась у меня.
Да, по сравнению с дизелем паровая машина, можно сказать, бесшумная. Это как сравнивать просто выстрел и выстрел с глушителем. Но вот лязг гусениц с противным присвистом нагруженных стальных осей никуда не делся. Точно такой же, как у танка. А учитывая, что у нас колеса самоходок «паровозные», даже без внутренней амортизации, то еще бо́льший.
Я повернулся к Ягру, который все это время не отставал от меня ни на шаг. Приказал:
– Командиров в штабную палатку. Личному составу отдыхать. Интендантам приготовить и утром, перед атакой, выдать каждому бойцу по сто двадцать грамм водки. И чтобы ни одной задержки в этом не было.

Самому не спалось. Мои оставленные на месте жандармы после случая с Тортфортом уже выловили семь групп вражеской фронтовой разведки, просто подкараулив во всех вскрытых местах их тайного проникновения в наши тылы. Толком «языки» ничего не знали. Послали их считать наши бронеходы, выяснить калибр орудий и вообще уточнять информацию.
Судя по всему, Тортфорт поет в плену канарейкой. Хорошо еще, что знает он мало. Но то, что их разведка не возвращается назад, как раньше, врага должно навести на мысль, что мы лес закрыли и к удару готовимся.
Поднял я бойцов за два часа до рассвета, и при свете факелов и фар мы переправились через вкусно пахнущие свежей стружкой мосты на западный берег безымянной речки. Всех, кто не будет участвовать в бою, оттянули дальше в тыл. Место нашей дислокации осталось пустым. Драгуны и пехота резерва также ушли в соседние леса.
Саперы Тортфорта, уже без него самого, не спали всю ночь, пахали как папы Карло, и в ближнем тылу траншей имперских войск, работая все темное время, откопали капониры под всю нашу технику. Так что выше бруствера из них торчали только стволы.
Гаубицы встали на обратных скатах высот. Ближе к передовой в окопчиках разместились их корректировщики с полевыми телефонами.
Отдельно соорудили снарядные погреба, куда, как муравьи, солдаты перетаскали ящики со снарядами.
На «коломбины» сколотили дополнительно из досок противошрапнельные козырьки. Слишком близко они стоят к траншеям. А по-доброму надо было не идти на поводу у прототипа, а сразу делать «коломбины» с бронированными крышами. В Великую Отечественную войну шрапнель практически не применяли, вот крыша и не понадобилась.
Щели-укрытия с перекрытиями из деревянных щитов саперы отрыли с запасом и для себя, и для моих штурмовиков. Их отпустили. И приданные нам саперы, умаявшись вкалывать целые сутки, спали в этих же щелях без задних ног, даже позабыв стребовать с нас то ли ранний завтрак, то ли второй ужин.
Светает.
Вроде успели.
Дай-то бог нашему теляти да волка съесть…
Командир пехотного полка, за линиями которого мы расположились, был таким соседством очень недоволен. Чуйка подсказывала ему, что долбить по его полку будут сильно, может, даже «чемоданами», как прозвали на фронте крупнокалиберные снаряды.
– Что вы себе позволяете, майор?! Все, что вы тут накопали, надо было согласовать со мной, – брызгал он слюной от раздражения.
Внешним видом командир линейного полка ничем не отличался от солдата. Разве что защитного цвета плетеные погоны были со знаками различия полковника. Больше всего, наверное, его раздражало то, что самое интересное он тривиально проспал. Мне же было не до политеса.
– Сократись, полковник, – ответил я ему предельно грубо. – Сядь на ящик и распишись, что ознакомлен с приказом командующего фронтом.
И дал прочитать ему предыдущий приказ. Тот, который я получил перед выдвижением на эти позиции. А уточненный приказ, который лежал в моей планшетке после разведывательного облета и встречи с императором, я от него благоразумно утаил.
Многие знания рождают многие печали…
Потому как вместо полнокровной бригады, которой ранее ставилась задача прорыва данного участка фронта, у меня сейчас в руках всего по взводу «артштурмов» и «коломбин» да батарея «элик» и одна БРЭМ. Плюс батальон огемских саперов-штурмовиков. И в поддержке не пехотная дивизия с ударным кавалерийским корпусом, а всего лишь полк пехоты и два полка драгун. И этот полк, что в траншеях. Не разбежаться…
Полковник прочитал приказ, поставил на нем свою подпись и вернул бумагу мне.
– Какие будут приказания, господин гвардии майор артиллерии? – Ни капли раздражения в глазах, только готовность выполнить приказ. Сразу видно старого служаку. Ответственность за все он уже перекинул на меня.
– Слушай, полковник… Сейчас за твоей спиной орудийных стволов больше, чем у двух дивизий вместе взятых. Нет только корпусных тяжелых пушек. Так что попробуй мне только не удержи атаку республиканцев.
В небе с севера наплывала огромная черная туша дирижабля Гурвинека.
Теперь точно началось. Черные точки отделились от дирижабля и стремительно падали на ближние тылы противника.
– Ушедшие боги, спасите нас, – отогнал полковник возможные напасти ритуальным жестом.
Через секунду все загрохотало, а под нашими ногами задрожала земля, ударяя под пятки. Бомбили чем-то очень уж крупным.
Мы благоразумно скатились в глубины перекрытого командного пункта и припали к панорамам производства «Рецкого стекла».
– А они точно в атаку пойдут? – спросил полковник в промежутке между сериями разрывов 250-килограммовых бомб.
– Это только ушедшие боги знают, – ответил я. – Но, по показаниям пленных, войск сюда республиканцы нагнали, как при подготовке к атаке.
– Долго еще эта бомбардировка продлится?
– Не думаю. Судя по всему, загружали дирижабль на фронтовом аэродроме. Это недалеко. Так что в перегруз взяли не больше двадцати тонн. Еще повисит над нами минут пятнадцать.
– Да, все же бомбежка с воздуха хорошее подспорье, что ни говори, – поправил свои усы полковник.
– Ага… – поддакнул я. – Особенно когда бомбят не тебя.
– У республиканцев таких монстров нет. Прилетал тут один. Сбросил пару сотен десятикилограммовок, и все. Что кидал, что не кидал. А тут мощь! Наша имперская мощь!
Полковника распирало от гордости.
Тишина наступила так же, как и грохот, – внезапно.
Мы вылезли на открытую площадку, где мои связисты уже устанавливали под деревянным козырьком телефоны. Пять штук.
– Красиво жить не запретишь в резерве командующего фронта, – завистливо пропел полковник.
– Между прочим, я эти телефоны покупал на свои деньги, – опустил я его с небес на землю. – Мне так же выдали из интендантства всего один телефон парный на бригаду.
– А еще у вас герцог есть, который любит свою гвардию, – не переставал меня подкалывать полковник.
– А ты сам-то откуда?
– Я? Из Лое.
– Так ваш князь вообще премьер-министр и канцлер всей империи. Кто бы жаловался на сюзерена… – усмехнулся я.
Полковник отвернул от меня свое разочарованное лицо, якобы любуясь творением мастера Гурвинека. Дирижабль уходил на север, визуально уменьшаясь в размерах. Вернется он вряд ли раньше чем через три часа. Это если в темпе вальса действовать будут. И если его на другой участок фронта не отвлекут.
Некоторое время на стороне противника не было никакого шевеления, а затем загрохотало, и воздух загудел, завизжал от протыкающих его больших снарядов.
– Это куда же они бьют? – озадаченно спросил полковник, слыша, как в нашем тылу стали рваться снаряды калибром не меньше шести дюймов, а то и восьми.
– Туда, где еще вчера стояли мои коробочки, – пояснил я. – И если бы я ночью не перекопал твой задний двор, то сейчас бы как раз попал под раздачу. А так там уже пустое место. Булками шевелить надо вовремя.
– Майор, ты коньяк пьешь?
– Угости.
– Пошли ко мне в блиндаж, – предложил полковник. – Эта музыка надолго. Иной раз на целые сутки.

Хорошо переждали начавшийся обстрел.
Пообщались.
Понравились друг другу.
Накатили по паре стаканчиков хорошего коньяка.
И блиндаж мне у полковника приглянулся. Сразу было видно, что помещение обустраивали с расчетом жить в нем долго и по возможности с комфортом. Мебель простая самодельная, из струганых досок, без изысков, но все нужное есть.
– Как часто вас меняют с передка? – спросил я старожила траншейной войны.
– Раз в три месяца где-то. Но лучше бы меняли раз в месяц, – ответил он мне, выставляя на стол пузатую бутылку зеленого стекла. – Устают люди. Особенно когда погода сырая.
– Откуда такое богатство в окопах? – присвистнул я.
Коньяк был десятилетней выдержки и от хорошей республиканской фирмы.
– Полковые разведчики презентовали. У меня день рождения был недавно. Вот они и постарались походя пошарить по вражеским траншеям. – Полковник был горд за своих подчиненных. – Лейтенанта тогда еще «языком» притащили.
– За такой коньяк надо к Солдатскому кресту представлять, – пошутил я.
– Я и представил, – отозвался полковник с серьезным лицом. – Только за пленного лейтенанта, выкраденного прямо из его блиндажа.
– А где ваш начальник штаба? Я что-то его не видел на КП?
– У него другой наблюдательный пункт, в обороне. Это для того чтобы нас разом не накрыло «чемоданом» и полк не остался бы без управления.
– Что ж, разумно, – оценил я тактическое новшество.
– Еще стаканчик? – предложил полковник.
– С удовольствием, – откликнулся я. – Такой нектар!
М-да… а стаканчики-то у него всего-то пятидесятиграммовые.
– А кто у вас в пехоте самый героический из солдат? Разведка? – спросил я, когда мы выпили по второму разу.
– Нет. Посыльные. Они каждый день со смертью в обнимку ходят. С той стороны снайпера за ними охоту открыли, да и пулеметчики не отстают. Среди них самые большие потери. Закусите? Есть консервированный колбасный фарш из Лое. Из дома прислали.
Я дал добро, и мы под грохот канонады пожевали бутербродов. Пополам с пылью, стрясаемой с потолка блиндажа близкими разрывами.
– Кажись, уже по нам бьют, а не по тылу, – заметил я. – И не шрапнелью. Надо проверить связь.
– Вот наденьте, майор, – протянул мне полковник нечто напоминающее коническую вьетнамскую шляпу, только из железа, покрашенную в защитный цвет.
– Что это? – удивился я.
– Стальной шлем. Помогает от косых осколков и шрапнели. Пулю, правда, держит только на излете. Во время обстрела в траншеях у меня остаются только наблюдатели. С тех пор как появился стальной шлем, смертность среди них сократилась втрое.
Покрутил я в руках эту пародию на «хошиминку» и увидел выбитый на ней шильдик «Лозе». А вот нормального амортизатора в этой каске нет. Концерн «Лозе» как был, так и остался криворуким. А мои руки до производства касок так и не дошли. Не было достаточно мощного пресса с глубоким штампом. А лепить что-то типа каски Адриана вручную из пяти частей для рядового солдата было слишком дорого, а потому неприемлемо для военного ведомства. А они вот как вышли из положения с теми максимально глубокими штампами, какие есть.
– А противник что-либо подобное использует? – поинтересовался я.
– Да, у них есть нечто подобное, но больше похоже на средневековую каску лучника.
– Пора осмотреться на поле боя, – сказал я и надел эту смешную каску.
– У меня на КП есть перископ.
– Я его что-то не видел.
– Обычно он закрыт деревянными щитами. На всякий случай. Вещь дорогая, хрупкая. Когда еще новую пришлют?
Обстрел не столько ослаб, сколько стал менее интенсивным. Мы с полковником вышли из блиндажа и одновременно приказали телефонистам справиться о потерях в подразделениях.
В перископ было видно, как полевая артиллерия врага бьет по нашим траншеям, и отнюдь не шрапнелью. При этом оставляет в целостности проволочные заграждения. Как их, так и наши.
– Сегодня они в атаку не полезут, – сообщил я полковнику вывод из своих наблюдений.
– Что будем делать? – отдал мне комполка инициативу.
– Мне нужна карта выявленных вами огневых точек противника. Есть такая? – спросил я.
– Не поручусь, что данные точные, но мы такой журнал пытались составлять, – ответил полковник и приказал телефонисту: – Начальника штаба на связь.
Пока комполка общался со своим начальником штаба, я вызвал по телефону гаубичную батарею и вставил фитиль комбату за то, что в воздухе нет до сих пор воздушного корректировщика. У нас такой джокер в рукаве, а мы его совсем не используем.
Однако вместо аэроплана в небе я дождался только пешего полусогнутого явления по тыловому ходу сообщения на КП одного из офицеров отдела второго квартирмейстера моего штаба. Фамилию его не помню совсем. Он только перед самой операцией появился, да и общался я больше с самим начальником разведки, а не с его подчиненными. К тому же, представляясь, фамилию свою он произнес как-то невнятно. Приперся ко мне этот юный перец в чине лейтенанта за уточнением полетного задания. Причем заговорил сразу по-огемски, хотя рецкий язык знал, с егерями же общался как-то. А они у меня поголовно горцы.
– Лейтенант, ты летнабом хоть летал когда-нибудь? – спросил я его с досадой по-имперски.
Вот чем хороша армия, общаться всегда можно по чину, даже если имени не знаешь.
– Так точно, господин комбриг, на дирижабле, – заверил он меня, переходя на тот же язык межнационального общения. – У командора Плотто.
– Сойдет… Твоя задача, лейтенант. Во-первых, вскрыть огневые точки напротив наших коробочек и на ближайших к нам флангах. Во-вторых, выяснить, где позиции тяжелой артиллерии в ближайшем тылу противника. В-третьих, засечь подходящие к противнику резервы. Особенно с флангов. Ясно?
– Так точно, господин гвардии майор.
– Привезешь мне кроки и карту.
– Так точно.
– На землю не садишься, сбросишь разведданные вымпелом в расположении «элик».
– Так точно. Будет сделано.
– Затем, – перешел я на рецкую мову, которую не знал полковник, – летишь пятьдесят километров на север и сообщаешь мне обстановку, что там реально творится. Понятно?
– Так точно.
– Выполняй. Нет. Стой. Что снайпера?
– Как и было вами приказано, работают с момента появления дирижабля в небе. Разведгруппы также действуют по плану.
– Иди. Хранят тебя ушедшие боги. Стой. Почему до сих пор не надули аэростат?
– Так от него транспорт ночью отобрали. Вручную все перетаскивают, как налет пересидели. А там хозяйство немаленькое. За час-полтора обещают управиться.
– Налет эффективный был?
– Если бы мы остались на месте дислокации, то да, накрыло бы все наши бронеходы разом. А так там только лес перепахали. Устроили бурелом, так что обходить три версты. Один мост разбили.
– Хоть что-то приятное для уха за сегодняшний день. Все. Беги. Жду кроки.
Разведчик убежал, едва разминувшись в тесном ходе сообщения с посыльным от начштаба пехотного полка, который принес мне их журнал боевых действий.
Посмотрим, что тут пехота навыявляла за два месяца? У противника не так уж много мест, где можно грамотно установить пулеметные гнезда. Но как меня самого учили: позиций в обороне должно быть минимум три на один пулемет – основная, запасная и ложная.
– Полковник, а ручные пулеметы у республиканцев появились?
– Ну как ручные?.. – пожал он плечами, наморщив погоны. – Тот же пулемет водяного охлаждения островитянский, только на сошках и с прикладом. Водяной кожух лишь только на треть заужен. Вес килограммов двадцать. А так… то же самое, что и на станке. Я отправлял такой трофей в ГАУ еще осенью.
Угу… А нам с Гочем его даже не показали, что характерно. Что ж… В ГАУ свои приоритеты. А мы с Гочем, как видно, национальностью не вышли.

Обстрел перешел из истерического рева в какое-то упорядоченное состояние. Бить стали ритмично, с ровными промежутками, как на полигоне. Но изменилась тональность взрывов и полета снарядов. Стала тоньше, что ли?
– Полковник, вроде как нас перестали обстреливать крупным калибром? – заметил я, уступая ему место у перископа.
– У противника не так много тяжелых снарядов, майор, – сообщил он мне, вперив лицо в обрезиненный визир перископа (и тут Помахас успел отметиться, многостаночник, блин, но я не в обиде, так как в резиновом производстве есть и моя доля). – Через полчаса они снова дадут серию «чемоданов». Потом еще через час. Меня больше беспокоит, что у врага появилось столь много снарядов с экразитом. Нас сегодня почти не обстреливают шрапнелью. Откуда у них экразит?
– Экразит ни разу не редкость, – пояснил я. – Это всего лишь желтый краситель для шерсти. Весь секрет безопасного нахождения его в снаряде в изоляции от черных металлов.
– Вы маракуете в химии? – оторвал полковник любопытствующее лицо от перископа и как-то странно посмотрел на меня.
– Я доктор химии, – ответил я. – Изоляцию экразита оловом в прошлом году продали островитянам предатели из имперского комитета по изобретениям. Вот дошло и до их союзников. Сколько у них таких фугасов в боеукладке?
– Сейчас почти половина. Была четверть. А в начале войны сплошная шрапнель по нам била. Хотя в землю закапываться от шрапнели они начали первыми вопреки своей же военной доктрине. Подвижная война, один калибр, один снаряд. А мы, как идиоты, все обезьянничали с них. Дообезьянничались.
– У вас минометы в полку есть? – поинтересовался я.
– Рабочих осталось два и по сотне мин к каждому. Но я их берегу. Остальные мне враг подбил.
– Минометчики умелые?
– Откуда? Так… краткие фронтовые курсы.
– Я дам вам наводчика. Классного. Инструктора с полигона. Вот только цели выявим.
В небе появился аэроплан, которого у нас в земном грохоте совсем не было слышно. Если бы я его не ожидал, то и сам пропустил бы. Я задрал голову. Полковник взял с меня пример.
– Что это? – спросил он. – Вчера вроде такой же странный аппарат над нами уже летал.
– Аэроплан, – пояснил я. – Летательный аппарат тяжелее воздуха. Ведет для нас уточнение целей у противника. Не все же им по нам стрелять.
– А у вас научный подход к делу. Теперь верю, что вы доктор химии. Кстати, какого университета? Где вы защищались?
– Швицкого горного института. За периодический закон элементов. Без защиты.
– Так вы и есть тот самый рецкий самородок, о котором писали в газетах?
– Кобчик. Савва Кобчик. Барон Бадонверт. К вашим услугам.
– Зиг Лестверт. Приятно познакомиться. А я вот недоучившийся студент-химик. У меня рано умер отец, и пришлось идти служить. Иначе сестры остались бы без приданого. А так я не хотел быть военным.
– Я тоже не хотел, – усмехнулся я. – Но пришлось. Война.
– Так не хотели, как я посмотрю, что уже имперский рыцарь, – засмеялся полковник.
– Просто я, полковник, исповедую жизненный принцип: если начал что-то делать – делай это хорошо. Вы «-верт» в первом поколении?
– Во втором. Отец дослужился до генерала, – честно ответил он. – А вы?
– Я в первом, – ответил я честностью на честность. – А так я деревенский кузнец по жизни.
– Да ну?.. – не поверил он.
– Ушедшие боги свидетели, что до призыва в армию я даже писать по-имперски не умел.
Тут аэроплан пролетел над замаскированной батареей «элик» и, скинув на нее длинный ярко-желтый вымпел, развернулся на север.
– Теперь осталось только ждать, – произнес я и вынул из кармана часы. – Час туда, час обратно… Возможно, там посадка… ориентируемся, что прилетит он к нам через два-три часа.
– И все это время ваши орудия будут молчать?
– Именно, – ответил я. – Ибо бить надо не абы как, а точно и согласованно. Вы готовы пойти в атаку?
– На столько рядов проволоки? Я не мясник, как некоторые командиры.
– Проволоки не будет, – пообещал я. – Пробежитесь, как по проспекту. Но, как я понимаю, пообещать – еще не значит жениться. Ждем.
– Чего ждем? – буркнул полковник, которому надоели мои недомолвки.
– Много чего ждем… К примеру, того момента, когда мои снайпера перебьют весь командный состав противника. Но об этом можно только мечтать.
За разговором я продолжал в перископ изучать позиции противника, время от времени сверяясь с журналом боевых действий и делая пометки в блокноте.
А выше наката укрытий все не унималась канонада. Буран огня и стали гулял по верху наших траншей, в которых жались к земле одни только редкие наблюдатели. Остальные солдаты все давно попрятались по блиндажам и «лисьим норам». Мать сыра земля не выдаст, защитит… В крайнем случае и похоронит без проволочек.
Ждал я и результатов воздушной разведки, но, видимо, не пробиться сейчас ко мне посыльному с батареи сквозь такой плотный огонь. Забился где-нибудь боец в щель, судорожно сжимая медную капсулу вымпела, и молится всем ушедшим богам разом.
И все думал я, переживал: как там Вальд справляется? Нормально ли бригада добралась? Правильно ли я поступил, отправив его вместо себя на направление главного удара? С другой стороны, Вальд со мной с первого дня сколачивал бригаду, и на полигонных учениях он чаще играл за наступление, чем за оборону. И в забавную военную игру «командир убит» тоже отличился. Опыт вождения подразделений бронетехники у нас одинаковый. К тому же майор храбр, умен и решителен.
Так что должен, соседушка, справиться.
Не может не справиться.
Именно сейчас, в это самое время, он должен вести коробочки в бой. Первый танковый бой в этом мире. «Гремя огнем, сверкая блеском стали…»
Так мы с ним этот мир и поделим на будущее. Ему землю, а мне небо.
Но этот бой на земле для меня еще не кончен.
И как знак свыше, над нашими головами в забитом дымом и пылью небе с востока снова появилась большая черная туша «Гурвинека», закрывая нам солнце.
Не забыл про меня Аршфорт.

15

То ли дирижабль второй раз очень точно отбомбился, то ли мои диверсанты отлично сработали, но тяжелая артиллерия с той стороны фронта замолчала.
Задача у моих егерей была нетривиальная для этого мира: скрытно просочиться через линию фронта и при появлении дирижабля в небе начать резать везде телефонные провода, устранять телефонистов, которые придут их чинить, отстреливать у республиканцев верховых курьеров и адъютантов – лишить врага связи. Лесистая местность этому способствовала, а зоны действия между группами заранее распределены.
Одной группе я дал особое задание на грани фола: скрытно пройти на юг два десятка километров, предварительно на тридцать километров углубившись в тыл противника, и взорвать телеграф на разъезде. Затем вдоль железной дороги на запад портить телеграфные провода. Углубившись на полста верст во вражеский тыл, взорвать какой-нибудь маленький железнодорожный мостик (тротил, взрыватели, провода и адская машинка для этого были им выданы). Мостик они должны были выбрать из тех, что можно за несколько суток восстановить нам же. Всего-то и требуется только задержать республиканские резервы и создать пробку на линии снабжения. И, зайдя еще дальше во вражеский тыл, взорвать рельсы с насыпью, чтобы противник эти поезда не смог отогнать назад.
На севере, вдоль континентальной линии железной дороги, будут аналогично действовать диверсанты Моласа из Главного управления второго квартирмейстера генштаба. Этакий аналог спецназа ГРУ ГШ, который завел себе неистовый сын «волкодава» из СМЕРШа еще на Восточном фронте. Но массово он применял их также в первый раз.
Вот поэтому я не мог даже на сутки перенести наступление. Егеря уже были там… за «ниткой». И вступали в бой автономно. Радиосвязи в этом мире нет как нет.
А обстрел все продолжался уже четвертый час. В ход теперь пошла шрапнель – видно, не так уж много запасли республиканцы снарядов с экразитом.

Аэроплан прилетел к полудню.
На КП собралось все руководство линейного пехотного полка, командиры приданных мне полков и батальонов, батарей и оставшиеся со мной командиры броневых взводов моей бригады. До них я довел данные воздушной разведки и пообещал, что и впредь мы будем в этой операции иметь оперативную разведку с воздуха. Аэроплан закреплен за нами.
Каждой части была поставлена задача на всю глубину операции. Распределены цели на подавление. Намечены рубежи и время их достижения.
Прорыв обеспечивают бронеходы с поддержкой саперов-штурмовиков из моей бригады. Они острие удара.
Полк, который находился в траншеях, идет за нами дальше сразу. Хоть ноги разомнет от траншейного сидения.
Пехотный полк из резерва займет отбитые вражеские траншеи и загнет фланги. Переданный ему от нас батальон саперов обустраивает новые позиции и оборудует проход для кавалерии.
Гаубичная батарея сопровождает наступление огнем и гусеницами. Но на передний край не лезет. Ее основная задача – контрбатарейная борьба.
В уже образованный и зачищенный прорыв вводятся кавалерийские полки, которые сразу идут громить ближние тылы противника с охватом их с юга на север. Задача кавалеристов – сеять панику у врага и обеспечить бронеходам войсковое прикрытие. Суперзадача – соединиться с войсками, которые совершили прорыв пятьюдесятью километрами севернее и окружают группировку противника нам навстречу. Пункт встречи – окрестности города Рден.
– …если всё всем ясно, то вам, господа командиры, час на сборы и далее по плану. С таким количеством артиллерии, как у нас, причем подвижной артиллерии, о враге не докладывают, докладывают о занятых рубежах. На юг только держим оборону, – и я раздал каждому под роспись копию боевого приказа, размноженного за последний час писарями. – Сверим часы, господа офицеры.
Озадаченные командиры разошлись по местам, растворившись в ходах сообщения.
Я посмотрел на мундир полковника под распахнутой шинелью. Ленточка Солдатского креста второго класса имеется. И все.
– Сверли дырочки на кармане под орден, полковник. Нынче или грудь в крестах или голова в кустах. Именно мы решаем судьбу империи. Здесь и сейчас.
Мой пафос не произвел на гостеприимного комполка никакого впечатления.
– Коньяку? – спросил он.
– И не только мне. Прикажи и своим солдатам выдать хотя бы по сто грамм перед боем. Для храбрости.

Еще раз оглядел будущее поле боя – и в панораму, и в бинокль, и невооруженным глазом, прикидывая, куда и как я поведу свой бронеход. И как будем прорывать вражескую оборону.
Неожиданно телефонист протянул мне трубку.
– Вас, командир. Штаб фронта вызывает.
– Откуда у нас связь с фронтом? – удивился я.
– Протянули, – улыбнулся он. – Только не мы, а к нам.
– Командир «железной» бригады майор гвардейской артиллерии Бадонверт у аппарата, – доложил я в трубку.
В ней сквозь хрипы помех послышался знакомый голос Аршфорта:
– Савва, как там у тебя обстановка?
– Стреляют, экселенц.
– Кто стреляет, куда стреляет, чем стреляет? Доложи как следует, – возмутился фельдмаршал.
– Докладываю, ваше превосходительство. С рассвета по настоящее время противник ведет массированный артобстрел из всех калибров, но при этом совершенно не трогает проволочные заграждения. Лес, в котором еще вчера квартировала бригада, уничтожен тяжелой артиллерией, но мы ушли из него вовремя. Еще ночью. Потерь нет. В настоящее время ударная группа броневой бригады и приданные ей полки изготавливаются к атаке. Для глубокого прорыва сил у меня маловато, экселенц, но демонстрацию наступления я проведу в любом случае. И еще неприятность… у нас разведка противника выкрала барона Тортфорта, и, судя по тому, как точно била их артиллерия по нашим ближним тылам, он, что знал, все рассказал.
– Мне об этом уже Вальд доложил. Много знал барон?
– Только в части его касающейся, но хорошему аналитику хватит и этого, экселенц.
– Делай что хочешь, Кобчик, но враг должен думать, что именно твой участок основной в наступлении.
– Тогда пришлите еще пару раз дирижабль. Крупный калибр после второй бомбардировки замолчал у них.
– Добро. Если будете уже в траншеях противника, когда прилетит «Гурвинек», то обозначьте себя красными ракетами, чтобы не попасть под свои же бомбы.
– Так точно, экселенц. Отдам соответствующий приказ.
– Я надеюсь на тебя, Савва. Оттяни на себя как можно больше резервов врага. – И командующий положил трубку.
Вышедший из своего блиндажа полковник только вопросительно посмотрел на меня.
– Командование фронта надеется на нас, – буркнул я.

Как всегда перед боем, меня немного потряхивало от разбежавшегося по жилам адреналина. И не только внутренне. Даже руки слегка подрагивали. Не помог и полковничий коньяк.
Около моей машины с бортовым номером 001 курил командир взвода «артштурма» старший лейтенант гвардейской артиллерии Ротлиф. Дядька в возрасте, за тридцать. Типичный горец из хайлендеров, служивший с призыва в горной артиллерии и даже закончивший военное училище уже после того, как накомандовался на унтерских должностях. Два Солдатских креста на груди. Самый авторитетный офицер в бригаде. После Вальда и… меня – мы все же имперские рыцари… Ему бы батареей командовать по-доброму с его-то майорским рангом. Но он поздно к нам пришел, когда все должности комбатов были уже заняты. Однако он в позу не встал и согласился на командира взвода. Очень ему хотелось в самоходной артиллерии повоевать.
Стоило только мне поставить ногу на бортовую скобу «артштурма», как он окликнул меня.
– Командир, на два слова приватно, – заявил он, выбрасывая недокуренную папиросу. – Чрезвычайно важно и срочно.
Мы отошли в сторонку так, чтобы нас никто не мог услышать.
– Ты что же это творишь?! – Шепот взводного для меня прозвучал как крик. – Куда лезешь в головную машину? А руководить боем кто будет? Ушедшие боги?
– Но… – попытался я возразить. – Лейтенант, что вы себе позволяете? По какому праву?
– По праву старшего по возрасту. По праву опытного боевого офицера, – говорил он тихо, но четко, как гвозди заколачивал. – Ты как командир бригады пока никакой. Сойдешь, пока тебя опытные офицеры подпирают, потому что ты – символ. Ты – знамя. Но полевой бой – это тебе не бронепоезд, где все в одной куче. Твое место сейчас позади нас. Следить за полем боя и вовремя исправлять ситуацию при ее изменении. А пострелять и без тебя найдется кому.
– Что мне – на «коломбину» вообще сесть? – продолжал я ерепениться.
– Хуже. На БРЭМ, – ответил он мне. – То что надо для подвижного командного пункта. Пойдешь в линии «коломбин». Или еще дальше, между ними и «эликами».
– А кто моей машиной командовать будет?
– Командир БРЭМа. Он в бой рвется и был страшно обижен своим назначением в эвакуаторы.
– Все равно я с такой постановкой вопроса не согласен, – не собирался я сдавать позиции. – Я должен сам проверить свои коробочки в бою.
– Командир, если бы тут была только наша бригада целиком, я, может быть, тебе и слова бы не сказал. Но сейчас у тебя за спиной отсутствует не только начальник штаба, но и твой заместитель. Случись что с тобой, пусть даже только ранят – ты же не заговоренный, – у нас тут и офицера-то в авторитетных чинах нет. Вальд за тридевять земель. Начальник штаба с ним же. Кто возьмет общее командование всей группировкой? Один из этих пехотных полковников? Они в нашем деле ничего не понимают. К тому же они обязательно устроят писькометрию, у кого по выслуге старшинство, время-то и уйдет. Враг опомнится и накроет нас тут всех, как тараканов тапком. Так что не губи нас, командир. Иди в БРЭМ. То, что ты храбрый, и так все знают и в твоем геройстве не сомневаются.
Я понял, что он во всем прав, но что-то внутри меня еще брыкалось и сопротивлялось.
Лейтенант положил мне руку на плечо.
– Так надо. Твое оружие – мы. Ты теперь не только за нас отвечаешь, но и еще за приданные нам четыре полка и два отдельных батальона. Фактически ты сейчас начальник дивизии. А изображаешь из себя Йошку-взводного.
– Но я фельдмаршалу обещал… – проблеял я последний свой аргумент.
– Что обещал? Прорвать вражеские траншеи в одиночку?
Я замолчал.
– Вот то-то… – нравоучительно сказал лейтенант. – Закончится бой, можешь меня наказать за нарушение субординации. А сейчас иди в БРЭМ. Там и для посыльных рядом большой блиндаж организовали. Атака примитивная – в лоб. Поддержи нас гаубицами, отец-командир, – и ухмыляется, удовлетворенный тем, что удалось ему меня уговорить.
– Ну, если ты у меня республиканские траншеи не прорвешь, я тебя с землей съем, – пообещал я ему.
– Обязательно, командир, – улыбнулся он во все зубы. – Главное, ты огненный вал хорошо организуй. А мы не подкачаем.

Не успел я дойти до БРЭМа, как меня снова позвали к телефону. На этот раз на проводе «висел» командующий армией, в зоне ответственности которого я резвился, генерал пехоты граф Далинфорт. Старый человек старой формации, которого со службы унесут только вперед ногами.
– Доложите ваши планы, майор, – начал его превосходительство меня строить, после того как я представился. – А то вы подчиненная мне часть, а действуете вне моего оперативного пространства.
Только его мне для полного счастья не хватало. Накануне наступления. Или имитации наступления… Все равно. Вся секретность операции и так уже висит на волоске, а тут еще и большой штаб вмешивается, в котором по определению не может не быть своего штирлица от республики. Надо сбрасывать излишне любопытного генерала с хвоста.
– Простите, ваше превосходительство, но «железная» бригада есть личный резерв командующего фронтом и подчиняется исключительно ему. Что-либо докладывать вам буду с удовольствием, но только по личному приказу фельдмаршала. На этот счет я имею от него особые инструкции. Рад бы, но… Если получу соответствующие изменения в инструкцию, то я со всем моим рвением и уважением к вашему превосходительству… Честь имею.
Отдал трубку телефонисту.
– Будут еще звонить какие-нибудь генералы, кроме Моласа, скажи им, что я в саперном батальоне, с которым нет телефонной связи. Прими телефонограмму и пообещай ее передать мне, как только противник закончит артподготовку.
Посмотрел на часы. Времени осталось только добежать узкими ходами сообщений до батареи «элик» и уточнить задачу гаубицам.

Аэроплан сделал еще один облет вражеских позиций и сбросил вымпел. На этот раз нормально сбросил, не то что утром, когда за ним пришлось солдатам в ледяную речку нырять.
Уточнили позиции вражеской артиллерии и начали контрбатарейную борьбу.
Первым залпом мои гаубицы выдали партию дымовых снарядов по тем местам, в которых, по нашим подозрениям, сидели корректировщики противника.
Через минуту вражеские траншеи заволокло густым белесым дымом, как туманом.
Огонь артиллерии республиканцев к этому времени существенно ослаб и больше напоминал беспокоящий. Если посчитать, то сегодня с утра они два эшелона снарядов в воздух уже запустили. Как можно быть таким расточительным, если на фронте ровным счетом ничего не происходит?
Ну, аэроплан над ними летает редко. Пугает разве что своей необычностью.
Дирижабль бомбит, но тоже не каждый час.
Кстати о дирижабле. Летнаб сообщил, что его экипаж накрыл-таки вражескую батарею тяжелых орудий в крайнюю свою бомбардировку.
Одновременно сведенные в одну батарею, оба полковых миномета под руководством выделенного мной спеца стали гасить выявленные пулеметные гнезда противника, предварительно положив по десятку мин на командные пункты республиканского полка, который противостоял нам.
Были у меня потуги поставить минометы на бронеходы, но полигонные испытания такого прототипа показали его низкую эффективность, по крайней мере, на той платформе, которая у нас есть. А 120-миллиметрового миномета от концерна «Лозе» мы так и не получили. Самоходный миномет переделали в гаубицу, а вот ас-наводчик так в бригаде и остался. Не отдал я его обратно Щоличу. Вот и пригодился запас, который карман не трет.
Ну, где этот дирижабль?
Дым от снарядов заграждения уже расстелился по полю, скрывая не только нас от огня противника, но и его от наших корректировщиков. Впрочем, была и разница. Враг бил вслепую, тогда как мы – по заранее выявленным воздушной разведкой целям.
Я приказал телефонистам:
– Передать по бригаде. Всем приказ: начали.
Солдаты завертели ручки телефонов, передавая приказание.
Одновременно мой денщик продублировал указание цели тремя зелеными ракетами. Он у меня хоть и жаловался постоянно на тяжесть агрегата, но с трофейной царской ракетницей не расставался с Восточного фронта. Даже сам кустарно ракеты снаряжал из охотничьих патронов.
«Коломбины» и «элики» одновременно стали рвать гранатами проволоку на нейтральной полосе. Гром орудийных выстрелов закладывал уши, но воспринимался как желанная музыка. Мною овладевал азарт сражения.
Ах, какой прелестный зимний день был с утра. Просто Питер Брейгель, картина маслом. Теперь свежий снег весь в желтых пятнах экразита и черной копоти. Ясное небо в дыму. Солнце пробивается, словно сквозь копченое стеклышко. Не красит война этот мир, совсем не красит. Просто уродует.
«Артштурмы» неторопливо вылезли из капониров и пошли в атаку, сливаясь с окружающим пейзажем. Пятнистый камуфляж для этого мира – еще та вундервафля. Аборигены два года назад еще в цветных мундирах в атаку ходили. В полный рост густыми колоннами. Попробуй как следует прицелиться по движущейся мишени, когда мало того что пятна размывают ее силуэт, но она еще и сливается с окружающим ландшафтом. Особенно когда раньше такого не только не видел, но и предположить не мог чего-либо подобного.
После того как самоходки враскачку, как бы принюхиваясь к земле хоботами орудий, преодолели траншеи наших войск, к ним присоединились штурмовые группы бригадных саперов-штурмовиков, автоматчиков, которые наступали в первой линии, прячась от огня противника за бронированными корпусами машин. Бронеходы двигались со скоростью примерно семь километров в час, чтобы штурмовики не отрывались от них. Впрочем, что там той нейтральной полосы…
Вторая волна штурмовиков короткими перебежками двигалась от воронки к воронке, которых на нейтральной полосе образовалось за эти годы великое множество. Просто лунный пейзаж.
«Коломбины» и «элики» четко держали стометровый интервал между наступающими «артштурмами» и создаваемым ими огненным валом. Единственное, что было неприятно, так это то, что ввиду недостаточного количества орудийных стволов огненный вал не мог быть шире одного километра по фронту. А этого мало. Просто булавочный прокол в обороне врага. Лучше было бы полтора-два километра. Если бы заранее минометами не выбили боковые огневые точки пулеметов врага, то в момент выкосили бы моих штурмовиков фланговым огнем. По-доброму, не пятью, а минимум пятнадцатью машинами надо делать такую атаку. Но… Вся бригада геройствует на полста километров севернее.
Бульдозерные клиновые ножи «артштурмов» с легкостью выдергивали колья, натянув на себя колючую проволоку, а бронеходы на ходу подминали заграждения под гусеницы и вдавливали их в грунт. Пять самоходок без единого выстрела за считаные минуты ликвидировали не проходимую для пехоты преграду и, переваливаясь с боку на бок, покатили по лунному пейзажу нейтральной полосы к избиваемым бригадной артиллерией проволочным заграждениям противника.
Республиканцы по моим коробочкам открыли огонь, из чего только смогли. Линия первой траншеи расцветилась огненными звездочками ружейно-пулеметного огня. Проявили себя во всей красе республиканские стрелки, и особенно пулеметчики, которые моментально получали увесистый «подарок» по навесной траектории от двух наших минометов. А девять гаубиц, дружно рявкнув, добавили гостинцев.
«Артштурмы» редкими выстрелами с коротких остановок практически в упор подавляли недобитые минометчиками пулеметные гнезда обороны республиканцев. Звук выстрела короткой горной пушки характерно отличался от звука выстрела длинной «коломбины» и от трехдюймовок противника. А тем более от стука по ушам четырехдюймовой гаубицы. Я уже на слух определял, кто и откуда стреляет.
Огненный вал разрывов снарядов перекатился через первую траншею противника и ушел вглубь его обороны. Штурмовики, огибая бронированные тушки «артштурмов», кинув в траншею по ручной гранате, прыгали в нее, переждав взрывы, по сравнению с выстрелами артиллерии более похожими на хлопки. Следом донеслись до командного пункта характерные короткие очереди пистолетов-пулеметов. Пошла зачистка…
– Полковник, ваш выход, – сказал я, не отрываясь от перископа.
– Служим императору и отечеству, – откликнулся он и потребовал себе телефон для связи с комбатами.
Через три минуты в передовых траншеях раздались свистки офицеров, и пехотинцы, выпрыгнув по лестницам на бруствер, дружно побежали в атаку густыми цепями. Только штыки блестели на солнце, указывая рубежи, до которых они добежали. В своих новомодных касках «от Лозе» они были похожи на карикатурных рослых вьетконговцев.
– Приданному пехотному полку занять наши траншеи, – приказал я, и телефонисты стали дублировать приказание, прикрывая трубки аппаратов от грохота боя.
Тыловые ходы сообщений быстро заполнялись солдатами тактического резерва, которым давно уже надоело ждать хоть чего-нибудь. Ждать в эшелонах. Ждать в лесу. Ждать в тыловых укрытиях под обстрелом. Ждать, когда штурмовики зачистят вражеские траншеи. Так что смена полков на позициях прошла быстро. Не сказать чтобы четко, но вполне приемлемо.
«Артштурмы» уже катили ко второй траншее, и за ними поспешали огемские саперы-штурмовики второй волны. Первая волна уже вовсю резвилась в первой траншее, выкуривая врага из блиндажей ручными гранатами и сходясь с остатками вражеских солдат в рукопашной схватке. Да, что есть, то есть, хорошо их Аршфорт надрессировал на Щеттинпорте.
Дальности пушек «коломбин» хватало на всю глубину прорыва, и я их не сдергивал с места. Тем более что вражеская шрапнель нет-нет да и давала в небе белесое облачко с характерным хлопком. Правда, все реже.
В перископ было видно, как республиканские солдаты, выскакивая из второй траншеи, сломя голову бегут в свой тыл по открытому пространству, попадая под разрывы огненного вала. Бежали не только в тыл, но и в стороны и даже навстречу нашей пехоте, бросая оружие, на ходу поднимая к небу руки. Похоже, у вражеской пехоты началась паника.
В советской литературе о войне много места было отведено такому явлению, как танкобоязнь. И писатели-фронтовики, кто скрытно, а кто и явно, говорили о том, что танкобоязнь – явление иррациональное, непонятное уму, рождаемое глубинами человеческого подсознания, его первобытными еще страхами. И вот сейчас я воочию вижу у врага стремительно расширяющуюся панику, вызванную внезапно нахлынувшей танкобоязнью. А паника вещь заразная. Не зря любому командиру предписывается уставом моментально расстреливать паникеров на месте. Давить панику в зародыше. Иначе, когда паника охватит значительное количество солдат, будет уже поздно.
– Нажми! – кричал я пехотному полковнику в протянутый связистами телефон передового КП уже во вражеских траншеях. – Мы ломим!
И тут наконец снова появился дирижабль, неожиданно со стороны вражеского тыла.
Воздушный слон только добавил паники, и побежал уже не только тот полк, который противостоял нам, но и его соседи. Наступающие части бригады обозначили себя красными ракетами, и дирижабль отвалил к югу, увидев там для себя цели повкуснее.
– Вперед. Не терять темпа! – орал я в телефонную трубку. – Теперь только прорыв. Вся пехота вперед! Саперам приготовить проходы кавалерии!
Проходы инженерно оборудовать необходимо, чтобы лошади ноги не поломали на перекопанной снарядами земле. Щиты для перекрытия траншей были заготовлены заранее. Каждый сапер знал свой маневр и объем работ. Надо инженера саперов к ордену представлять. Заслужил.
Разбежались посыльные, стрекотали ручки телефонов. Передавались команды.
Эйфория боя захватила меня целиком. Адреналин тек уже из ушей. Хотя я вроде как тренер на футбольном матче. Сам не играю.
Когда была взята последняя – третья линия вражеской полевой фортификации, я вызвонил штаб фронта и, не скрывая гордости, доложил Аршфорту:
– Экселенц, фронт на моем участке прорван. Враг бежит в панике. Ввожу в прорыв драгунскую бригаду. Но больше у меня сил нет. Глубокого прорыва на моем участке не получится. Мой прогноз – войска выдохнутся, максимум достигнув десятикилометрового рубежа. А то и меньше. Требуются резервы как можно быстрее.
– Молодец, Савва, не подкачал, – раздался в трубке довольный голос фельдмаршала. – Вальд на своем участке уже не только прорвал фронт, но и гонит врага и в хвост и в гриву. Ударный корпус вклинился в республиканские тылы. Так что основной твой удар должен идти с охватом на север. Рден как пункт встречи отставить. Теперь точка рандеву – город Кард, где железнодорожный узел. В сам город не входить. Только блокировать. А резервы я пришлю, только им еще дотопать до тебя надо. Никто ведь всерьез не рассчитывал, что ты у себя фронт прорвешь. Молодец!
– Когда я должен быть в Карде, экселенц?
– На третьи сутки наступления, – припечатал фельдмаршал и оборвал связь.
Кард. Нашел я это местечко на карте, после того как положил трубку. Линия железной дороги, что от меня расположена к югу, раздваивается, и одна ее ветка загибается к Карду на северо-запад, там пересекается с меридианной железной дорогой, которая дальше на север образует перекресток с трансконтинентальной магистралью. Ай да умник фельдмаршал. На фронте возле железных дорог у республиканцев настоящие крепости выстроены с бетонными артиллерийскими ДОТами. Этакие мини-линии Мажино. А тут, практически в тылу, этот железнодорожный узел беззащитен, но прочно изолирует южный укрепрайон от помощи по «трансконтиненту». Вот только до этого Карда от фронта как бы ни с полста километров будет. Двое суток нормального марша. А если с боями?.. Суровая задача.
– «Эликам» работать по плану. Долбить фланги. «Коломбинам» приготовиться сопровождать кавалерию. Конным посыльным держаться рядом со мной, – приказал я и пошел садиться в БРЭМ, оставив фронтовой участок на линейного полковника. – Летнаба, как приземлится, гнать ко мне на новый КП.
У БРЭМа нормальный бульдозерный отвал есть, поможем саперам переправить кавалерию через лунный пейзаж нейтральной полосы.

Броневые коробочки произвели на врага сильный деморализующий эффект своей неуязвимостью от ружейно-пулеметного огня. Даже шрапнель на удар всего лишь разбила гусеницу на одной машине. Как ни странно, на моей – тактический номер 001. Бронемастера, командующие «артштурмами» в атаке, в один голос заявляли, что республиканская пушка била из засады только по этой машине, пока ее не заткнули. Никаких других мыслей, кроме той, что Тортфорт выдал врагу этот номер как машину комбрига, у меня не было. Не сомневался я в этом ни разу.
Оставив БРЭМ у подбитой самоходки, сам после короткой пробежки скатился на новое КП, куда связисты уже протянули телефонные провода.
Мимо меня в тыл потянулись группки разоруженных пленных под конвоем редких имперских пехотинцев. Они с ужасом и любопытством смотрели, как два экипажа натягивают гусеницу, заменив искореженный снарядом трак. Эвакуаторы отличались от побывавших в бою закопченных порохом бронемастеров белыми чистыми лицами. Паровые машины стравливали лишний пар с паровозным шипением.
Пленных было много, не меньше роты. Конвоировало их в тыл всего шесть бойцов.
Глаза пленных выражали бесконечное удивление и подавленность. И в то же время облегчение от того, что наконец-то все позади. Ужас закончился.
Летнаб прискакал на коне, пижон.
Получил новое задание и прорысил обратно к летному полю.
Напоследок я ему сказал:
– Передай пилоту, пусть наизнанку вывернется, но сегодня его день. Сделаете все как надо, представлю вас обоих к Солдатскому кресту.

К вечеру, несмотря на панику в рядах врага и его активный драп в сторону собственных тылов, я остановил наступление на седьмом километре. Люди готовы были сражаться и ночью, но кончались боеприпасы в боевых группах. А у меня и так в обозе пяток кляч всего осталось – все, что можно, было отдано Вальду для ночного марша, который, судя по всему, удался. Не напрасны были жертвы.
Только драгуны ушли в ночной рейд развлечься по ближним тылам республиканцев, оставив у нас пулеметные свои тачанки – за ними они вернутся утром. Один полк устраивает в тылах противника этой ночью «похохотать». Второй резвится в нашем ближнем охранении.
Их обоз таскал для нас всю ночь воду, керосин и запасной боезапас к коробочкам. На всех его не хватало. Снова выручили саперы, поработав в этот раз вьючной скотинкой, доставляя на передний край на своих двоих ящики с патронами и мешки с продовольствием, термосы с водой. Иначе бы сидеть нам с пехотой на занятых рубежах голодными.
Среди трофеев нашли целенькими, только слегка присыпанными землей, два новых станковых пулемета, очень похожих на уродцев от фирмы «Лозе». Что неудивительно – источник один: система островитян. Пехотные офицеры моментально установили эти пулеметы на наших флангах. Патронов в полевых складах у противника запасено было не просто много, а очень много.
Сбор трофеев шел организованно, заранее назначенными трофейными командами. Опыт Восточного фронта.
Люди вымотались даже не столько физически, сколько морально, несмотря на успех и победу, и кроме часовых все упали спать где придется, даже не убрав как следует вражеские трупы в траншеях. Приказ о создании утром похоронных команд был последним у меня перед сном.
Занял я тыловой просторный блиндаж на республиканской стороне. Точнее, нашел его мой денщик и сопроводил меня туда. Там я сел за стол на жесткую деревянную лавку. Расстелил карту, выделив складками квадраты завтрашнего наступления. Сложил, как примерный первоклассник, руки на столе, накрыв ладонями карту… Уронил на них голову.
И никаких сновидений.
Даже никакого ужина. Не лезло ничего в глотку от усталости. А я вроде сам как в атаку не бегал…

Еще до рассвета меня разбудил драгунский баннерет, командир разведывательного эскадрона кавбригады.
– Господин майор, там, на север километра три, республиканские окопы пустые совсем. Брошенные. И на юг также. Дальше мы не рискнули по ним шариться. Какие будут приказания? – Он держал над головой керосиновую лампу. На его пышных усах таял иней.
А я так и проспал всю ночь за столом, уронив голову на руки, отчего все тело затекло и теперь ломило.
– Полковника ко мне пехотного, любого. И комбата саперов-штурмовиков, – приказал я, еще не проснувшись. – Быстро!
Баннерет что-то буркнул в непросветное утро, высунувшись наполовину из блиндажа, и быстро вернулся обратно.
Вслед за ним в блиндаж втянулся Ягр с медным тазиком и кувшином в руках. Как всегда аккуратный. Выбритый. И на вид выспавшийся.
– Командир, умываться будешь?
– Извините, баннерет. – Я начал снимать с себя ватник и мундир.
– Ничего, майор. Я посвечу. Вам удобней будет. Мне не зазорно услужить такому выдающемуся полководцу. Вам о наших потерях уже доложили?
– Нет пока, – отфыркнулся я от ледяной воды, принимая от денщика в качестве полотенца новую чистую портянку. – Утром доложат.
– Десять процентов на круг. И это в наступлении! Пехота вся в восхищении. Не удивлюсь, если про вас скоро легенды рассказывать начнут.
– Уже рассказывают, баннерет, – хмыкнул я. – Только с этих легенд никакого толку… кроме неприятностей.
– Ну не скажите, майор, до вчерашнего мои драгуны вас иначе, как «этим бароном», и не называли. А теперь переняли у бронеходов и зовут между собой командиром. Это дорогого стоит.
Хотелось выйти на свежий воздух из душного, жарко натопленного «буржуйкой» блиндажа, но тут ввалились пехотные командиры полков, комбат штурмовиков, и променад накрылся.
– Простите, господа, – постарался я поскорее укрыть кителем свою несвежую нательную рубашку. – Разведка доносит, что враг оставил свои траншеи на север и на юг. Примерно на три километра. – Я показал циркулем по карте. – Приказываю: выделить по штурмовой полуроте и придать их по одной к пехотному батальону. Батальонам занять вражеские траншеи до… докудова сможете. Штурмовики почистят их перед вами. С каждого полка берем по одному батальону вместе с пулеметами. Ваш полк – север, ваш полк – юг, – нарезал я полковникам задачи. – Желательно за сегодняшний день батальонам не только занять эти укрепления, но и передать их тем нашим полкам, которые стоят напротив через линию фронта. Потом незамедлительно догонять нас.
Я сделал паузу и оросил пересохшую глотку вовремя поданным Ягром кипятком.
Полковники оба молодые по довоенным меркам – сорока нет. Выросли за время войны на убыли кадровых офицеров. При этом окопная война им так же осточертела, как и солдатам. Вся разница, что в офицерских блиндажах комфорта чуть больше и жилплощадь немного просторней. Но за собой следят. Еще не рассвело, а они уже чисто выбритые. Смотрят на меня после вчерашнего боя совсем по-другому. Я бы сказал, уважительно. Но скорее, как на факира, который явил чудо. Кролика живого достал из пустой шляпы…
– Оставшиеся пехотные батальоны идут за мной вперед и занимают плацдарм на рубеже десятого километра от линии фронта, – показал я на карте нужное место. – Там на высотах окопаться ротными опорными пунктами с перекрестным пулеметным огнем по низинам и ждать обещанных командованием подкреплений. Трофейные пушки все ваши. Используйте их обязательно. Снарядов республиканцы запасли для нас знатно. Задача: не пустить республиканцев обратно в то место, откуда мы их вышибли.
Посмотрел на комбата штурмовиков. Невыспавшийся, вымотанный, небритый человек в порванной шинели. Но в глазах после вчерашнего боя победный огонек блестит.
– Оставшихся штурмовиков, капитан, – повернулся я к нему, – посадишь ко мне на броню и на тачанки к драгунам. Идем вместе с кавалерией. Выход после завтрака. После того, как аэроплан нам картинку с воздуха даст. Направление удара – город Кард.
И на этот раз мне никто не сказал, что это безумие.
– Возражения, замечания есть? – для проформы спросил я.
– Есть, – ответил командир линейного полка, беря в руки циркуль и склоняясь над картой. – Вот здесь, в двенадцати километрах на юг от новой линии фронта наших полков, железная дорога и большой разъезд. Фактически база снабжения укрепрайона, который на линии фронта держит «железку». Я уверен, что противник не снимет с этого УРа ни одного солдата, для того чтобы сбросить нас обратно, потому как считает, что именно его место есть главная цель нашего наступления, а вовсе не этот кусок пустых окопов, который мы захватили. И как сообщили из штаба армии, его в этом не разубеждают, имитируя штурм УРа. Но… Подвоз подкреплений из своего оперативного тыла у него свободный. Войска, которые будут нас бить, придут именно по этой «железке». Поэтому я предлагаю обезопасить нас с этой стороны.
– Что конкретно предлагаете, полковник? Взять разъезд штурмом?
– Этого не требуется, майор. Нужно всего лишь взорвать выходные стрелки. И перебить телеграфный кабель. Я бы еще разбил снарядами водокачку. И отойти.
– Вы считаете, что после такой диверсии они на вас наступать не будут?
– Никак нет. Не будут. Сядет укрепрайон в круговую оборону в своих бетонных укреплениях, пока не восстановят им пути снабжения по железной дороге. Таким образом, с юга мы на время, требуемое для подхода республиканской резервной дивизии, будем в безопасности. Пощупать они нас пощупают, но и только. На большее сейчас у них сил не хватит. Особенно если на юге кто-то устроит еще одну демонстрацию наступления.
– Я не знаю, что там творится на юге. Но на севере в пятидесяти километрах отсюда моя «железная» бригада под руководством моего заместителя гвардии майора Вальда прорвала фронт. И в этот прорыв уже введен ударный кавкорпус графа Бьеркфорта.
Ох и горд я был в этот момент.
– Разве с вами еще не вся ваша бригада? – удивился командир линейного полка.
– Нет. Здесь всего маленький ее огрызок. Два взвода и одна батарея гаубиц. А так моя бригада – это сорок броневых машин.
– Я тогда себе представляю, что там творилось вчера, – покачал головой полковник.
– А что скажет нам инженер про предложение пехоты? – перевел я стрелки на комбата.
– Восстановят все за один рабочий день. Плюс время на подвоз новых стрелок. Ликвидация водокачки серьезней, но опять-таки не критично. Паровозы так устроены, что могут заправляться водой через сто двадцать – сто пятьдесят километров. Будут заправляться на другом разъезде или станции, только и всего. А вот паники нагнать можно. И обязательно велеть телеграфистам сообщить всем о нападении на разъезд, чтобы паника пошла вширь по всей линии железной дороги.
– Пришлют бронепоезд, – буркнул командир полка, на участке которого прорывались, – и отобьют они разъезд обратно. Легко. Там пушки морских калибров.
– Бронепоезд, – усмехнулся я мечтательно. – Бронепоезд – это хорошо.
Уж как унасекомить бронепоезд, меня учить не надо. Прихлопнем, как таракана тапком.
– Чего уж хорошего? – хором спросили полковники.
– Насколько я понял по карте, там однопутка? – задал я уточняющий вопрос.
– Именно так, – подтвердили мне.
– Тогда легенда меняется… – припомнил я старый анекдот про чекиста и засмеялся.

16

За ночь выпал глубокий снег. Он полностью преобразил окрестный пейзаж, превратив его в рождественскую сказку. Голливудскую такую, не русскую и даже не огемскую, ибо леса, в которых я с трудом укрыл свои коробочки, далеко не дебри с буреломами. Они вырубались не одно столетие, но вырубались аккуратно, выборочно. Даже с некоторым эстетством. Аристократия в местном королевстве свои леса любила за их охотничью продуктивность, а сменившая ее буржуазная республика за полвека еще не успела их испохабить, как похабила все, до чего касалась ее рука. Вот и были эти леса больше похожи на парки. По крайней мере, никаких трудностей в преодолении этих «лесных массивов» бронетехникой не было. И партизан в таких лесах не могло быть просто по определению. Негде им тут прятаться.
Но вот для того чтобы аэроплан мог сесть на ближайшее поле, пришлось поработать «артштурмам» своими бульдозерными отвалами, сгребая снег до земли. А землю еще и ровняя. И то я испугался, когда лейтенант лихо приземлился, скозлив пару раз на импровизированной взлетной полосе. На аэроплане не было предусмотрено посадочных лыж. Да и как их лепить на четырехколесную тележку?
Первый облет вероятного театра военных действий я сделал сам. Свой глаз – алмаз.
Подкрепления к республиканцам для ликвидации нашего прорыва поспешали медленно, воюя с аномальным для этих мест снегопадом. И были еще далеко. День-полтора марша, а то и два еще им топать. Не есть, не спать, тупо переставляя ноги…
По железной дороге, запустив вертикальный столб сизого дыма, пыхтел черный паровоз. Большим красным отвалом-скотосбрасывателем откидывая налипший снег с рельсов, шел он в сторону назначенного нами на заклание разъезда. За ним на большом отдалении медленно двигался окрашенный мелом на клею тяжелый бронепоезд с четырьмя шестидюймовыми морскими орудиями в полубашнях. Сколько у него пулеметов – с неба не разглядеть. На котле и крыше паровоза и башнях нарисованы параллельные черные полосы, имитирующие рельсы. Маскировка от злых дирижаблей-бомбардировщиков. Я бы тоже его проглядел, если бы из трубы не толкался в небо активный темно-серый дым.
Еще дальше, километрах в пятидесяти от бронепоезда на запад, чапал от разъезда обычный эшелон с крашенными суриком деревянными теплушками. Полнокровный пехотный батальон катит, не меньше. На открытых платформах четыре полевые пушки еще в летней раскраске. И вряд ли такой эшелон будет единственный. Но с этим проблема у врага. Оба разъезда забиты составами. Свободен только главный путь. И прежде чем нагнать войск, требуется разгрузить то, что ранее прибыло, и отправить пустые вагоны обратно. А это время…
И время нынче в дефиците.
Вот противник и гонит пехоту своим ходом по снежным завалам. От безысходности. Что поделать – погибнут уставшими.
По первой прикидке, собрали против нас для удара с юга не меньше пехотной бригады. Максимум дивизию. Где-то четыре-пять полков, на свежий взгляд. Терпимо. Я ожидал большего. Но, видимо, Вальд с Бьеркфортом остальные резервы республиканцев надежно сковали на севере. Резервов тоже много не бывает. И если республиканцы давно научились их концентрировать в месте ожидаемого прорыва своей обороны, то эта тактика успешной была лишь до того момента, когда прорывов стало больше одного. Спасибо тебе, русский генерал Брусилов, за пример для подражания.
Когда я сел на новом импровизированном аэродроме, меня уже поджидала шестерка егерей в белых маскхалатах и на лыжах. Принял я от них доклад об успешной диверсии на меридианной железной дороге, где они подорвали мост через лесную речку после слияния с рокадой южного уса той железки, которую мы в данный момент оседлали. И еще ушат информации на меня вывалили.
Написал боевое донесение карандашом, используя в качестве подставки наклонный лоб БРЭМа.
Усадил в самолет летнаба с приказом добраться до Моласа и через него пробиться к фельдмаршалу. Нет у меня сил и средств сегодня двигаться к городу Карду, потому как придется отражать удар вражеской бригады, которая постарается подрезать основание нашего наступающего клина. Да и Вальду пока ничего не грозит, как это видится с неба. А оставшиеся в полуокружении республиканцы сидят в траншеях на удивление тихо. Соответственно, я требовал для себя резервы, чтобы сохранить плацдарм, выступающий балконом на вражеский бетонный укрепрайон на южной железной дороге. Появилась реальная возможность его блокировать и оставить без снабжения. Пехота в траншеях в чистом поле – это хорошо, а железная дорога лучше.
В общем, доложил обстановку и затребовал уточнения боевой задачи.
Особо приказал дать от моего имени телеграмму на авиазавод в Калуге, чтобы оттуда пригнали еще один аэроплан, оборудованный посадочными лыжами. Зима всерьез началась. И чтобы не по железной дороге его гнали, а своим ходом. Так быстрее выйдет.
Проводил самолет и стал готовиться к набегу.
Откровенно говоря, ночной снегопад мне всю малину изгадил. Приходилось на ходу умозрительно измышлять по карте танкоопасные направления. Глубокий снег сильно исказил местность.
И с засадами все не так хорошо, как хотелось бы. По обе стороны железнодорожной насыпи лес был сведен метров на триста. Напрочь. Даже кустов нет. Эту полосу отчуждения железнодорожники давно под свои огороды приспособили.
Как я читал в Интернете еще на планете Земля, по опыту Второй мировой войны вышло так, что первый враг бронепоезда – авиация, второй – танки. И только на последнем месте артиллерийская засада. Раздолбают рельсы спереди и сзади, обездвижат бронепоезд. Вот он уже и цель, как в тире. И осталась бронепоездам только одна ниша – обеспечение безопасности перевозок в собственных тылах и противовоздушная оборона узловых станций. Ну до нормальной ПВО тут еще как до Пекина раком…
А вот второй постулат мы обязательно проверим. В натуре, так сказать. Пару-тройку мест я сверху высмотрел, где возможно бронекоробочки припрятать. А сейчас егерей послал проверить. Им на лыжах всяко быстрее, чем мне на гусеницах.
Надо обязательно по возвращении их спросить, у кого они эти лыжи украли в таком количестве?

– Пассажирам просьба освободить вагоны. Бронепоезд дальше не пойдет. Вообще никуда не пойдет. – Я опустил бинокль и посмотрел на подполковника драгун. – Впечатляет?
– Да… Впечатляет, – отозвался командир драгунского полка, глядя в свой бинокль на бренные останки того, что еще десять минут назад гордо называлось тяжелым бронепоездом.
Бронепаровоз и четыре вагона с морскими полубашнями шестидюймовых орудий слетели с рельсов и наползли друг на друга. Паровоз при этом отчаянно парил, шипя рассерженной кошкой.
М-да… И на таком я в свое время собирался воевать? Правда, тогда и самоходных бронекоробочек в этом мире не было. Из снарядов одна шрапнель и редкие гранаты с черным порохом. А вот нынче вам не давеча…
Вышли мы сюда, на опушку леса, без особого труда. Ох уж эти так называемые леса на западе континента. Я уже говорил, что по сравнению с огемскими пущами и болотами тут прогулочные парки культуры и отдыха. Разве что без колеса обозрения и других аттракционов.
Аттракцион устроили мы. Вывел я на опушку всю батарею «элик», посадил на прямую наводку в засаду, туда, где железная дорога делает довольно крутой поворот. Замаскировались. Дождались гостей. И когда бронепоезд на повороте скорость сбросил, врезали по паровозу, за неимением бронебойных болванок, обычным фугасным снарядом с выкрученным взрывателем. Паллиатив, конечно. Но что делать, что делать? Добавили фугасными гранатами. Всего два залпа девяти орудий по паровозу и колесным парам вагонов… Зато четырьмя дюймами.
И все.
Дистанция-то пистолетная.
Выживший контуженный экипаж драгуны безжалостно добили. Не успел я их остановить. Ненавидит кавалерия бронепоезда. Всего-то чуть меньше, чем дирижабли.
Остальная бронетехника нашей конно-механизированной группы обеспечивала в это время штурмовикам захват самого разъезда. В основном в роли старшего брата в песочнице. Достаточно было просто ее присутствия.
Драгуны, грамотно используя складки местности, блокировали все окружающее пространство.
Все как в старой песенке: «Ах шарабан мой, колеса стерлись… Вы нас не ждали, а мы приперлись…»
Разъезд взяли с лету.
С наскока.
Хотя пострелять пришлось. И все-таки пистолеты-пулеметы в боях на коротких дистанциях среди плотной застройки – это действительно вундервафля. А когда ими вооружен целый батальон… да против старых однозарядных винтовок роты тылового охранения, в которой служат дядьки третьего срока мобилизации…
– Все трофеи с бронепоезда ваши, подполковник. Но за это поможете нам разграбить разъезд. Добро?
– Не увлекайтесь особо трофеями, майор, – дал мне совет седоусый драгун, упаковывая свой бинокль в кожаный футляр. – Сколько хороших кавалерийских командиров на этом погорело… Тьма. Ушедшие боги учили, что жадность – грех, а умеренность – благо. Это правило помогло мне дожить до седин в пяти войнах.
– Такие уж мы люди – бронемастера, – усмехнулся я. – Без необходимого как-нибудь проживем, а вот без лишнего никак не сможем. Но вы не беспокойтесь, подполковник, что сами не съедим, то обязательно понадкусим, но врагу целым не оставим.

Двух драгун, которые, заливши глаза трофейным спиртом, вознамерились в победном восторге сжечь состав, в котором ничего вкусного, с их точки зрения, не нашлось, так, ерунда – керосин в бочках, снаряды для капонирной артиллерии, патроны республиканских калибров да оборудование полевого госпиталя – пришлось расстрелять перед строем.
Их полковник не возражал только потому, что на соседней ветке стоял эшелон с сеном, овсом, горохом, копчеными свиными окороками, крупой и растительным маслом. Главное, с овсом и сеном, потому как настоящий кавалерист сначала заботится о коне и только потом о себе.
– Идиотизм не лечится, майор, – буркнул кривоногий жилистый полковник и втянул и так впалые щеки, когда я озвучил свое мнение, что за такое поведение его подчиненных лоб зеленкой мажут. – Делайте с ними что хотите. Вы – командующий группировкой в отрыве от основных сил. Ваше право. Я подпишу приговор, только найдите еще одного офицера в трибунал не из моего полка.
Это драгун еще такой сдержанный. А я пришел в бешенство не только из-за керосина, который был в моих самоходках основным топливом. Через главный путь напротив «приговоренного» пьяными драгунами состава стоял неразгруженный эшелон с четырехорудийной корпусной батареей. Длинные шестидюймовки. К каждой пушке прилагался угольный рутьер в качестве тягача. И еще четыре рутьера обеспечения с прицепами стояли на полувагонах. И положенный боекомплект в теплушках.
Еще со Средневековья повелось, что пушки – главный трофей для командования. И чем больше пушки размером, тем больше славы. В принципе нам бы их и горелыми засчитали за подвиг, но… я как раз обдумывал мысль, как бы приспособить этот ценный трофей для обстрела с тыла республиканского укрепрайона. А тут эти… самки собаки с факелами. Еле вагон потушили.
В целях экономии расстреляли дурных драгун из трофейных винтовок. Перед строем полка. Чтобы другим неповадно было. А то у некоторых солдат от обилия трофеев крышу сносит очень капитально. До того, что высшей радостью становится индейский потлач. Кайф от бессмысленного уничтожения хороших и полезных вещей.
Спустили с платформ рутьеры с прицепами, нагрузили их полевым госпиталем и погнали по зимнику в давно присмотренный овражек за новыми позициями нашей пехоты. А в тыл отправили четверку вестовых в штаб армии со слёзницей «прислать врачей принимать такое чудо».
Заодно отправил донесение командарму графу Далинфорту с предложением одновременного артиллерийского удара по бетонному укрепрайону, оседлавшему железную дорогу. Отдельно приложил список ракетных кодов для согласования действий. Чтобы когда с вражеского тыла пойдут мои штурмовики брать ДОТы, то не попали бы они под «дружественный» огонь.
Реквизировали все сани, которые только нашлись в округе. Переставили на них пулеметы с тачанок, и послал я эскадрон драгун с отделением саперов встречать тот эшелон, который я увидел с воздуха. «Коломбину» еще за ними закрепил для усиления.
Копали позиции со стороны полуокруженного укрепрайона. Обложить его как следует по передовой науке инженера Вахрумки у меня сил нет. С юга вообще только редкая завеса кавалерии нас стережет. Вся надежда на бронетехнику.
Всем нашлась работа. А после расстрела идиотствующих драгун все показывали чудеса трудового героизма.
Все же у меня репутация…
Всех пленных также припахали и на разгрузочные работы, и на земляные. Конвоиры их приободряли, что это ненадолго, что скоро они поедут в теплую Рецию виноград кушать.
А с лыжами вообще анекдот вышел. Набрели мои диверсанты в лесу на самую настоящую элитную лыжную базу. С банькой, бильярдом, банкетным залом, столовым серебром, роскошными номерами для приватного млядства и сотней пар лыж с палками – для конспирации. Очень удачно попали. База была пустой, только со сторожем. Лыжный сезон здесь открывался ближе к Новому году.
Организовал за лыжами санный поход. Одна рота штурмовиков у меня станет лыжной. Все скорость движения будет много выше, чем пешком по глубокому снегу.
Сани с лошадьми и стирхами пришлось реквизировать и по окрестным деревням. В лучших традициях оккупантов выгребли у пейзан все, что осталось у них после республиканских реквизиций. Того, что нашли на разъезде, нам откровенно не хватило.
Ну не собирался я в глубокий рейд идти, как Бьеркфорт. Вот и вылезли косяки в подготовке.

Наконец-то из тыла пришел долгожданный обоз от командующего армией.
Подкрепление…
Личный представитель командарма – одна тушка полковника генерального штаба, который брал на себя всю штабную работу на плацдарме. С адъютантом, двумя помощниками, гигантской пишущей машинкой, картографом, собственными денщиками и поваром. В обозе еще с ними отделение связи, телефоны и провода к ним. Много провода в больших катушках.
Врач в майорском ранге, принимающий у меня трофейный госпиталь, – одна тушка плюс три фельдшера и пяток страшненьких сестер милосердия. С ними две фуры импортных латексных презервативов. Фуры! Фуры, отнятые от доставки продовольствия и боеприпасов.
– Прифронтовая полоса, майор, зона повышенного риска венерических заболеваний, – наставительно гундосил эскулап на мои претензии о нерациональном использовании транспорта. – И ваша задача как командующего отдельной войсковой группой не допустить эпидемии триппера. Хотя бы. Я уже не говорю за сифилис. Это просто какой-то бич божий прифронтовых городов.
Хотелось мне ему надерзить, что его медсестрички большее бактериологическое оружие, чем окружающие нас пейзане. Но посмотрел на их корявые рожи и понял, что я малость погорячился. Лично мне столько не выпить. Даже с большой половой голодухи.
Кондомы еще понятно, объяснить можно… Но тюки листовок с призывами к безоговорочной капитуляции, которые я должен разбрасывать с аэроплана, – это уже за пределами добра и зла. Быстро командарм мой личный аэроплан к делу приспособил. Далеко пойдет. А говорили, что из него песок давно сыпется…
Без толку мне эти листовки. Посылали мы в укрепрайон парламентера из пленных офицеров под честное слово, что вернется. Предлагали противнику сдаться на почетных условиях. Вернулся уже. С отказом.
Что было хорошего? Прислали опытные расчеты к нашим трофейным шестидюймовкам с назначенным уже комбатом, и я с легким сердцем отослал своих артиллеристов обратно в коробочки.
И пехота – царица полей наконец-то притопала вслед за обозом. Два полка. Полноценная бригада со штабом и с целым генерал-майором Дзиньвертом во главе. Генерал привез с собой бумагу от командарма о назначении его главным начальником на захваченном плацдарме. Мне же письменно предписывалось сдать командование плацдармом и выполнять задачу, ранее возложенную на меня фельдмаршалом.
– Вот и прекрасно, ваше превосходительство, – ответил я на его представление и козыряние полномочиями. – Вы тут командуйте пока, а я в рейд пошел. И так на целые сутки уже из графика выбился.
– Кавалерия… – растопорщил усы генерал с явным намерением меня все же построить.
Я не стал даже слушать, что он хотел от кавалерии.
– Кавалерия идет в рейд со мной, генерал, потому как придана мне еще до прорыва. И под нее уже нарезаны задачи. Вам я оставляю из своей конно-механизированной группы пехотный полк. Он просто за нами не угонится. Все трофейные пушки и пулеметы также оставляю. Боеприпасов республиканцы заготовили много. Вам хватит. С запасом. Так что… майор гвардейской артиллерии барон Бадонверт пост сдал.
– Генерал-майор Дзиньверт пост принял, – отозвался комбриг по-уставному.
И мы обменялись вполне дружественным рукопожатием.
Когда после распития с генералом сливовой водки я вышел из домика смотрителя разъезда, подошел обоз с лыжами. Опять траблы на всю ночь – примитивные маскхалаты шить на штурмовую роту, которая в одночасье стала лыжной. Благо несколько фабричных штук плотной портяночной бязи в трофейных вагонах обнаружилось. Не совсем она белая, но… как говорится, за неимением горничной…
Вообще я, весь из себя такой вредный, объявил парко-хозяйственный день. Осмотреть технику, где надо починить, заправить, добавить боекомплект и быть готовыми утром после завтрака выйти в рейд на Кард.
Наверное, чтобы задобрить такого злого меня, разведчики за ужином подарили мне шикарную двустволку с серебряной инкрустацией, которую походя прихватили на той буржуинской базе, где и лыжи надыбали.
Напоследок на правах победителя я забрал с собой, пока генерал не прочухался, логистические рутьеры с прицепами от трофейной корпусной батареи республиканцев. Забрал бы и остальные четыре, что тягачами работали, но у меня в КМГ, в которую развернулась «железная» бригада после подчинения мне драгунских полков, больше машинистов не оказалось. Хоть каких…
Кард хорошо просматривался с поросшей редким лесом сопки в бинокль. Как на ладони. Покрытый инеем город выглядел сахарным пряником. И даже вагоны с паровозами на огромном отстойнике смотрелись шоколадным марципаном, присыпанным сахарной пудрой. Аккуратный такой город. Старинный. Уютный и красивый, несмотря на то что половину его площади занимало вполне себе новое железнодорожное хозяйство.
Две трети присланных командармом агитационных листовок я прикарманил, точнее, не додумался выбросить на разъезде – забыл про них, и теперь аэроплан активно разбрасывал их над городом.
Давеча раскидывали их над укрепрайоном. Бесполезно. Ответили стрельбой зенитных пушек, и летнаб совершенно правильно решил дальше не рисковать. Остаток агитации так и уехал с нами.
А вот в городе Карде началась интересная движуха. Народ суетливо бегал туда-сюда, собирался толпами и о чем-то митинговал. Военных в форме наблюдалось мало. А в гражданских спонтанных саммитах наибольшую активность проявляли женщины. Хорошая вещь – мощный бинокль с рецкой оптикой.
Что было странно, никаких телодвижений для усиления обороны города не предпринималось. Так… как была пара пулеметных гнезд, обложенных мешками с песком на въезде в город, так и осталась.
Десятка три голубей взмыли над шпилями официальных зданий и плотной стайкой улетели на запад. Что еще гарнизону остается, если мы ему телеграф перебили, а любого конного посыльного перехватывали мои диверсанты, которые во время марша КМГ к городу присоединились ко мне практически в полном составе. Погибла только одна диверсионная группа, которая должна была взорвать второй железнодорожный мост. Но охрана там оказалась суровой. С пулеметами.
Полевые кухни уже распространяли одуряющий аромат для меня, нагулявшего с утра аппетит на морозце.
После обеда ровно в полдень, как и указывалось в кратком тексте листовок, холостой выстрел гаубицы возвестил, что время, отпущенное гарнизону на раздумье, кончилось, и на поле перед городом выехали мои бронекоробочки, а также драгуны верхом и лыжники, охватывая город по флангам.
Штурмовать город я не собирался. Не такой я конченый отморозок, чтобы вводить бронетехнику без крыш в узкие средневековые улочки. Так, демонстрацию силы проводил.
Бронетехника встала на пределе винтовочного выстрела и задрала к небу стволы орудий, якобы изготовившись к стрельбе.
Из старинных ворот на красивых конях выехали знаменосец, трубач и барабанщик с седельными литаврами. Последние обеспечивали музыкальное сопровождение. Впереди них скакал офицер в ладно скроенной длинной шинели, хвостатой кирасирской каске и с белым флажком на кончике обнаженного палаша.
Я двинул вперед БРЭМ, закрепив на люке палку со свежей портянкой.
Сел на открытой крышке люка на кожаную подушку (броня холодная), сдвинув в сторону пулемет, чтобы показать мирные намерения.
За мной скакали четверо вестовых. Если что срочное, то чтобы не кричать им через половину поля.
На середине поля мы сошлись.
Трубач перестал дудеть, а барабанщик бить в литавры. Знаменосец развернул флаг, который стал трепать довольно свежий ветер.
– Командир гарнизона города Карда ротмистр барон Карде-Фок, – представился моложавый офицер, держа палаш с белым платком на плече. – С кем имею честь?
Воинской чести при этом он мне не отдал.
– Командующий конно-механизированной группой резерва главного имперского командования майор гвардейской артиллерии барон Бадонверт, – кивнул я в ответ.
– Это и есть те самые непробиваемые махины, которые несколько дней назад произвели панику на фронте среди наших солдат? – кивнул офицер на мою БРЭМ.
– Они самые, – подтвердил я. – Скажу вам по секрету, страшная сила.
– Мы получили ваше своеобразное предложение с неба о капитуляции и решили его принять во избежание напрасного кровопролития среди мирных жителей.
Горнист снова затрубил, забухали литавры. Знамя склонилось, а офицер протянул мне свой палаш эфесом вперед.
Я несколько обалдело его принял. Хороший палаш, дорогой. Старинной работы.
Тут же наши драгуны радостно заорали какую-то речевку и стали бросать в небо папахи. Похоже, я все сделал правильно.
– Ключи от города мэр вынесет вам у ворот, господин барон, – четко склонил голову при прямой спине республиканский ротмистр. – Как то и положено по традиции.
Потом подъехал знаменосец и отдал мне свой флаг. В его глазах блестели слезы.
– Разоружение гарнизона начнется через пятнадцать минут у главных ворот. Я могу надеяться, господин барон, что офицерам оставят холодное оружие? – спросил барон, когда я принял их знамя.
– Можете, барон, – на автомате ответил я. – Мы соблюдаем традиции и обычаи войны, и я рассматриваю сдачу вашего гарнизона как почетную.
И передал ему его же саблю эфесом вперед. Спохватившись, добавил:
– Вы мой пленник, барон Карде-Фок.
Республиканский ротмистр широко улыбнулся, показав крепкие красивые зубы.
– Ничего другого от Кровавого Кобчика я и не ждал. Вечером приглашаю вас и ваших офицеров в свой замок на торжественный ужин в вашу честь.
– У вас, господин барон, в этом городе собственный дом? – удивился я.
– До революции, господин барон, моей семье принадлежал весь этот город и вся округа, – обвел он рукой окружающее пространство.
Получив мое разрешение, кавалькада парламентеров поскакала обратно в город.
Что это было? У меня возникло стойкое ощущение, что мне чего-то недодали. Это все? Из-за этого Джульетта отравилась?

Лицо Вальда надо было видеть. Похоже, что я одним своим видом ему лягушку за шиворот засунул.
«Железная» бригада, согласно предписанию, блокирует город с севера, а ее встречает мой одиночный БРЭМ, и я спокойно отдаю распоряжения по расквартированию частей бригады в железнодорожных пригородах. Состоялось это действо на следующее утро.
Вальду все же досталось на марше. Против него республиканцы кинули все резервы с севера, какие только могли наскрести, и командовал ими решительный человек. Прорывался мой заместитель с боями. Потерял при этом три машины безвозвратно. И еще две волокли на буксире. Его счастье, что бросали республиканцы свои резервы по очереди, а не собрали в один мощный кулак.
Бьеркфорт к тому времени, когда Вальд столкнулся с резервами противника, уже ушел на север от их прорыва седлать трансконтинентальную магистраль, а приданная бригаде пехота отвернула на юг – завершать окружение республиканских войск на фронте.
Он так надеялся, что город Кард будет взят именно им, а тут такой облом. По имени Кобчик.
Приказ нам не входить в город фельдмаршал отдавал из соображений сохранения в нем в целости железнодорожного хозяйства для своего наступающего фронта. Опасался Аршфорт, что два молодых раздолбая раздолбают здесь все в мелкую крошку, пользуясь беспрецедентным количеством орудийных стволов на руках. Но принятие мною безоговорочной капитуляции одобрил. О чем я получил в тот же день бумаги из штаба фронта по воздушному мосту. Так что авиаторов я с чистой совестью представил к Солдатскому кресту.
Также я получил на руки императорский рескрипт сдать бригаду Вальду и вплотную заняться летной школой и авиазаводом. На все про все мне давался срок до Нового года.
И да… Вальд стал-таки имперским генерал-майором артиллерии. Ему также предписывалось после окончания операции убыть с бригадой в Калугу и там сформировать на ее основе три отдельные механизированные бригады по уточненным штатам. Штаты бригады должны были уточнить мы сами на основе полученного фронтового опыта.
Мне за Кард на плечо упала лента Имперского креста со звездой, и согласно статуту ордена я автоматически сразу прыгнул на один чин выше и стал капитан-командором имперского воздушного флота. Пятым командором на всю империю. Но не генералом. Так что Вальд успокоился, перестал на меня дуться и нормально вошел в новую для него роль командующего родом войск.
После «Кардского прорыва» республика, впечатленная молниеносным поражением своей очень сильной группировки, утратой обеих «линий Мажино» у железных дорог и дикими даже для этой мировой войны потерями в личном составе, не обращая внимания на визги с Соленых островов, запросила перемирия. И оно ей императором было дано.
Куявский царь немедля присоседился к перемирию. Как мне показалось, с большой охотой.
Подготовка к мирной конференции началась в столице Винетии, куда все стороны конфликта направили своих «шерпов».
Саму конференцию предполагалось провести в нейтральной Португейзе. Это чтобы не пускать флоты противников в Мидетерранию, даже с дипломатами на борту, как пояснил мне Молас за рюмкой чая.
Король Соленых островов смирил гордыню и прыгнул в последний вагон мирного процесса, не желая оставаться в военном противостоянии с империей один на один.
Война закончилась.

17

В Реции нас чествовали целую неделю, вплоть до Нового года. Все считали бронемастеров героями, которые принесли империи победу, хотя, положа руку на сердце, скажу, что мы стали всего лишь той дополнительной соломинкой, которая переломила хребет верблюду. Все участники войны стояли на пороге экономического и людского истощения. Только вот победа – девка ветреная, могла в любой момент склониться на ту или иную сторону. И чья будет эта сторона, предугадывать никто не брался.
Я, Вальд и, по моему отдельному представлению, Щолич стали кавалерами ордена «Трех сияющих вершин» – высшего ордена герцогства, к тому же дающегося весьма и весьма скупо. За его трехсотлетнюю историю насчитывалось всего пятьдесят два награждения. Из живущих кавалеров, кроме самого Ремидия, присутствовали на церемонии шесть персон. И еще трое по причине глубокой старости не могли прибыть во Втуц из поместий, но прислали свое письменное одобрение видеть нашу троицу в своих рядах. Так что золотые цепи на плечи нам возложили без каких-либо обычных проволочек.
Для всех остальных участников «Кардского прорыва» герцог выбил особую серебряную медаль, по типу той, которой он награждал участников «кровавой тризны». Это не считая дождя Солдатских крестов от императора, на которые он для «железной» бригады и моей конно-механизированной группы не поскупился. Никого из списков не вычеркнул вопреки обыкновению.
Вино лилось рекой. По бульварам из-за стихийных народных гуляний пришлось остановить движение конки, а коляскам объезжать центр города стороной. Несмотря на то что нынешняя война дала Реции толчок к очередному этапу развития, все поголовно были счастливы тем обстоятельством, что она наконец-то закончилась. От военного напряжения устали все. Даже те, кто на ней обогатился.
Из Винетии пришли первые итоги саммита комитета по организации мирной конференции – «кто где стоит, тот тем и владеет». Это вызвало правительственный кризис в республике. Все же имперские войска стояли на ее территории, а не наоборот.
Военное правительство республики слетело. Сенат назначил новое «правительство национального спасения», которое моментально газетчики прозвали «правительством национального предательства» из-за его поддержки созыва мирной конференции.
Активно подняла голову «Лига социальной справедливости» с лозунгом «Зачем наши отцы полвека назад делали революцию? Гони буржуя!». На Новый год случились драки полиции с демонстрантами, которые превратили традиционные народные гуляния в политическое шоу. Полиция применила оружие. В Лютеце запахло порохом и гражданской войной.
Армия республики стала стремительно таять от массового дезертирства. Раз мир – штык в землю. Все по советам листовок Лиги. Западный фронт с той стороны рассыпался сам собой, и никто не мешал имперской армии слегка продвинуться в важных стратегических направлениях. Это чтобы на мирной конференции заявить, что «мы там стоим».
Кард с округой сам попросился в состав империи на правах автономии и восстановления феодального владения землей. Император подумал и согласился на формальную независимость Кардской марки, но под имперским протекторатом. Мой знакомый барон стал маркграфом и имперским генерал-майором кавалерии. Сделав такой финт ушами, император Отоний поставил под свой контроль новую провинцию, но обошел традицию вводить ее сюзерена в курию электоров. И еще он, таким образом, проигнорировал скользкий для империи вопрос о феодальном владении землей. Это в Карде реванш, а в империи реформы.
Кардские обыватели преподнесли новоявленному маркграфу титул «Отца отечества» за то, что тот избавил их от ужасов войны и неизбежного разорения.
Однако в Карде остались стоять наши войска. А вслед за ними не замедлили прийти и имперские банкиры. Чую, устроят они тут некий аналог земного Лихтенштейна с его «налоговым раем». Этакое «поле чудес». Надо же где-то республиканским буржуям надежно зарыть свои пять сольдо, «нажитые непосильным трудом», раз у них в стране такие кровавые развлечения наметились. У банкиров на деньги нюх.
На востоке практически одновременно с Винетскими сидениями в Щеттинпорте состоялась личная встреча куявского царя, ольмюцкого и отогузского королей, где они сепаратно договорились о сокращении войск в первой линии соприкосновения, об отводе от нее тяжелой артиллерии, о порядке обмена пленными, о восстановлении железнодорожного сообщения и о приемлемой демаркационной линии послевоенной границы.
От империи там присутствовал князь Лоефорт. Император сам не смог прибыть на это мероприятие по причине резкого ухудшения здоровья.
Десятого января император Отоний Второй испустил последний вздох в своей любимой охотничьей резиденции под Химери. Империя сразу из карнавального празднования победы упала в траур.
Ввиду того что императорский трон не наследовался, а выбирался шестью электорами, князь Лоефорт возглавил временный регентский кабинет министров и назвал дату чрезвычайного собрания электоров в Химери – 30 января.
Два эшелона одновременно отходили от вокзалов во Втуце и в Калуге.
По средневековой традиции каждый электор вправе был взять с собой на выборы только одну роту своей гвардии, для представительства. Недолго раздумывая, Ремидий оставил в столице герцогства своих представительных двухметровых дворцовых гренадер и забрал с собой сводную рецкую роту егерей и саперов-штурмовиков. Победителей. Тех, что нагнули Винетию на юге, воевали в составе «железной» бригады на западе и творили «кровавую тризну» на востоке. Тех, кто у всех на слуху. Этакий символический жест, весьма обаятельный для тех, кто понимает. Поставил ею командовать герцог меня как майора своей гвардии и имперского рыцаря.
Вальд виду не подал, но я видел, что он на это обстоятельство очень обиделся. Он, к моему удивлению, очень всерьез воспринял титул «победителя», которым его наградили газетчики. Но… он теперь не герцогский гвардеец, а имперский генерал. По традиции одно противоречит другому, и если офицеры могли совмещать службу империи со службой электору, то генералы нет. Рапорт об отставке с гвардейской службы он написал сам сразу же по приезде во Втуц. Никто ему пальцы не ломал. Так что он остался на месте, на калужском полигоне – формировать, согласно последнему распоряжению императора, броневые бригады, что в связи со смертью Отония повисло в неопределенности. Обещанного монархом финансирования, в отличие от дотирования авиации, не поступило. Пока же Вальд вместе с инженерами писал наставления по эксплуатации бронетехники в боевых условиях. Осмысляли полученный на передовой опыт.
В состав парадной роты я включил демонстрационный взвод бронетехники. По одной машине из тех, что принимали участие в боях – «элику», «коломбину», «артштурм» и БРЭМ. И четыре аппарата, что сваяли инженеры тракторного завода, пока я воевал. Без меня, но по моему техническому заданию. И справились блестяще.
На выходе получилось совсем новое гусеничное шасси, нечто похожее на «Рено FT-17», только с лучшими тактическими характеристиками. Классический легкий танк.
При отработанной паровой машине в 150 лошадиных сил (той, что мы ставили на самолеты) он развивал по хорошему шоссе максимальную скорость до сорока километров в час, мог держать на проселке до двадцати пяти и на пашне – до семнадцати. Имел запас хода на одной заправке воды и керосина 120 километров. На крыше моторного отделения предусмотрели места для крепления запасных гусениц, так как их максимальный пробег пока так и не увеличился – 300 километров. Для удобства считали пока с запасом – 240, два перехода. Проведем учебные пробеги, уточним.
Вооружение – один 6,5-миллиметровый пулемет водяного охлаждения «Гоч-Лозе» в одноместной вращающейся восьмигранной башне. Новый карусельный станок позволил изготавливать в погоне танка посадочное место для башни диаметром до 100 сантиметров максимум. Так что при всем желании ничего более габаритного туда не всунуть. Удачная маска дала максимальный угол возвышения ствола пулемета до 55 градусов. Выбрали этот пулемет, несмотря на уязвимость кожуха водяного охлаждения, из-за ленточного питания. Причем использовалась металлическая лента. Качество пружинной стали малого калужского мартена дало возможность изготавливать стандартные куски ленты на 50 патронов и соединять их между собой патроном. Штатный боезапас – 4 тысячи патронов.
Работали параллельно на «Гочкизе» над переводом на ленту 11-миллиметрового пулемета, но на данном этапе лишь в области экспериментов. Крупняк пока остался на кассетном (в Будвице) или дисковом (во Втуце) питании.
Экипаж – 2 человека: командир-наводчик и механик-водитель.
Вес машины 3,2 тонны.
Бронирование противопульное. Сварка совмещалась с клепкой.
Тактическое назначение этой малютки, которой пришлось приделать складывающийся хвост для преодоления траншей, я определил как танк сопровождения конницы в боевых рядах конно-механизированной группы. Эту машину так и назвали по заводскому индексу КБ-1, или «кавалерийский бронеход – первый». В просторечии звали с моей подачи «танкеткой».
Бронетехнику мы везли для показа на параде в честь избрания нового императора.
Забыл совсем. На волне победного энтузиазма мою БРЭМ на заводе оснастили пулеметной вращающейся башней, аналогичной КБ-1. Работали за счет праздников. Энтузиасты.
На Калужском тракторном заводе фактически сформировалось ядро инициативных танкостроителей, которые вполне уже могли работать самостоятельно. Без меня. Бумаги на прожекты извели – жуть. Но в металле рискнули без моего прямого благословления только на КБ-1. И слава богу… Они на ватмане таких шушпанцеров с безделья напроектировали… Полет фантазии у этих энтузиастов – чистый стимпанк.

Похороны императора прошли торжественно при большом стечении народа, который толпился на тротуарах и скорбно смотрел на процессию, несмотря на то что солидно подморозило. Многие плакали, провожая Отония Второго в последний путь. И слезы эти были искренними, император много сделал для облегчения жизни простого народа. Достаточно вспомнить только рабочее законодательство, ограничивающее произвол фабрикантов и устанавливающее гарантируемый минимум оплаты труда, на который можно было жить, а не существовать. Не говоря уже о гражданской реформе, которая многим дала путевку в жизнь и возможность гражданской карьеры, которая раньше была доступна только для аристократии. И вообще он был хорошим правителем, несмотря на некоторую капризность. Уровень жизни при нем в империи зримо повысился.
Погода, с утра плакавшая сухим снегом по Отонию, к началу церемонии прояснилась. Яркое солнце залило старинный город, зато и градусник упал до минус десяти.
Кирасирский корнет, намазав соком редьки мундштук трубы, периодически выводил команду «отбой». Он вел в поводу свою лошадь метрах в тридцати впереди всей траурной процессии и как бы оповещал всех о ней.
За ним по десять в ряд, с литаврами в седлах, выбивали колотушками траурный ритм три десятка императорских кирасир, перегородивших всю проезжую часть проспекта. Они ненавязчиво давали понять толпе, что надо освободить процессии середину проспекта. Иначе они бы если и не снесли людей своими рослыми конями, то отодвинули. Но таких упрямцев в толпе не нашлось.
Открытый гроб с замороженным в леднике телом императора стоял на орудийном лафете, который в этот раз медленно буксировал гусеничный артиллерийский тягач калужского производства, словно символизировавший прогресс, столь уважаемый покойным. Данную машину таки приняли в этом году на вооружение. Гроб был укрыт личным штандартом императора. Тяжелая бархатная ткань штандарта почти не колыхалась под легким ветерком, который разве что слегка трепал его золотую бахрому.
В кузове тягача стояли знаменосцы со склоненными в сторону гроба флагами империи и входящих в нее королевств и электоральных герцогств.
Склоненные знамена всех частей императорской гвардии, морского и воздушного флота несли пешим ходом сразу за траурным лафетом. Знаменные группы чеканили шаг по заиндевевшей брусчатке.
Шестеро электоров верхом при полном параде шагом ехали следом единой шеренгой, символизирующей их равенство друг с другом. И на них было холодно смотреть – в одних мундирах, даже без плащей. А люди они все в возрасте уже. Однако традиция…
За электорами пешком уже шла длинная процессия генералов и высших чиновников империи. Также в одних парадных мундирах при всех орденах и с холодным оружием.
И в конце почетной колонны тянулись фабриканты из тех, кто имел звание коммерции советника, среди которых топал и я. Этим было разрешено идти в пальто и даже шубах. Чему я был несказанно рад. Если бы меня произвели в генералы, то я так же бы мерз, как и они. Даже сильнее, потому как не было у меня заранее припасено на такой случай особо толстого мундира и теплой фуражки на вате.
Главный проспект Химери тянулся на три километра от старинного замка – зимней резиденции императоров до моста через реку, и от него еще на километр до места монаршей усыпальницы, построенной всего сто лет назад. Проспект был помпезно красив и ничего общего не имел с окружающими его средневековыми кварталами. Проспект этот при предыдущем императоре прорубили сквозь старый город и застроили красивыми пяти-шестиэтажными домами «с архитектурными излишествами». Больше Химери градостроительными нововведениями не трогали. Отоний запретил. Разве что аккуратно газифицировали, провели водопровод и современную канализацию. И после аккуратно все восстановили внешне, как было. В качестве водонапорных и газгольдерных башен приспособили древние оборонительные башни стен старого города.
По той же традиции издревле здесь запрещено было строить какие-либо промышленные предприятия. Оттого город, вопреки столичному статусу, умудрился остаться небольшим по размеру, окруженным заповедными лесами императорской охоты. Даже театры утроили за пределами кольцевого бульвара, разбитого на месте средневековых внешних городских стен. Разве что оставили старинные ворота из-за их архитектурной и художественной ценности.
Жили в Химери придворные аристократы, чиновный люд, банкиры, торговцы, отельеры и прочий многочисленный обслуживающий персонал. Причем первые в основном наездами, если не находились здесь по службе.
Внутри усыпальницы вдоль стен, расписанных сценами былой славы империи, стояли в два ряда мраморные саркофаги, в которые век назад свезли со всей империи останки всех сорока восьми императоров. Сколько было их за шесть сотен лет! Даже у императора Штефа, который триста двадцать лет назад погиб в бою в верховьях зимнего Данубия, провалившись в доспехах под лед, имелся здесь кенотаф. Крышка каждого саркофага была выполнена в виде лежащего на одре покойного монарха, одетого в соответствии с модой своего времени в бронзовые рыцарские доспехи или мраморные мундиры. И каждому с помощью снятых посмертно гипсовых масок придали полное портретное сходство.
Перед усыпальницей электоры спешились и подняли на плечи гроб с покойным императором. Впереди них, стуча золоченым посохом по каменным плитам, шел церемониймейстер.
В воротах усыпальницы их встретил караул из дюжины императорских гвардейцев под командованием лейтенанта.
– Стой. Кто идет? – крикнул лейтенант, командовавший караулом. Гвардейцы за ним взяли винтовки на руку, обратив блестящие штыки на процессию.
– Отоний, – ответил церемониймейстер.
– Что ему здесь нужно? – четко выкрикивал лейтенант ритуальные слова.
– Место последнего упокоения.
– Какое он имеет на это право?
– Он наш император.
– Вы знаете, что оттуда уже не возвращаются? – махнул лейтенант шпагой на ворота усыпальницы.
– И мы знаем, и он знает.
– Открыть ворота. Прощайте, ваше величество. – Лейтенант отмахнул шпагой салют.
Ворота усыпальницы открылись как бы сами по себе.
Гвардейцы взяли винтовки на караул.
Литавры забили дробь, и трубач затянул «Слушайте все».
Электоры на плечах снесли гроб внутрь, где им служители помогли переложить бренные останки Отония в предназначенный для него саркофаг. Где и накрыли его штандартом. Крышку саркофага положат позже. На сороковой день.
Электоры снова вышли на площадь, где князь Лоефорт на правах временного регента, с этого момента и до выборов нового императора имперский интеррекс, старческим голосом возвестил городу и миру:
– Император Отоний, второй этого имени, покинул нас и ушел вслед за богами. Помолимся, братья и сестры, за то, чтобы они приняли его в свой круг с радостью.
Толпа сняла головные уборы и сосредоточенно шептала ритуальные слова.
Ворота усыпальницы медленно закрылись, отрезая мир живых от мира мертвых.
Никаких поминок не устраивали. Не принято это здесь.
Естественно, все участники похоронной процессии, добравшись до дому, крепко выпили, ибо намерзлись. Не более.
На площади перед усыпальницей остался только безутешный принц Тон. Бывший принц. Теперь только простой герцог. Даже не электор.
Он так и стоял там несколько часов, пока его насильно не увели во дворец.

Занимательно смотреть со стороны, как дрессируют парадную ротную коробочку. Но все же скучно. Лично я отбрыкался от такой чести тем, что на параде сам поведу колонну бронетехники. Тому, кто будет торчать из люка бронехода, шагистика ни к чему.
Инструктор по строевой подготовке был фельдфебелем императорской гвардии и докой в своем деле. По крайней мере, мои рецкие штурмовики и егеря, люди не особо фанатеющие к строю и фрунту, всего за половину дня стали вполне прилично смотреться. Но этому зануде все мало. Оно и понятно: у кого вся служба – сплошной парад и развод караула, тот только в шагистике и видит ее смысл.
– Фельдфебель, – позвал его я, – сворачивайтесь. Личному составу пора обедать.
– Но, господин капитан-командор, осмелюсь возразить: ваши люди настолько сырые, что им каждая минута тренинга за благо. А до обеда еще почти час.
– Я что, нечетко высказался? Исполняйте приказ.
– Осмелюсь заметить, господин капитан-командор, что если вашу роту не гонять интенсивно, то она может опозориться на параде.
– Вот что, фельдфебель… – Я начал закипать. – Эти люди – герои войны. В отличие от тебя, тыловая крыса. Ты про «кровавую тризну» хоть слыхал?
Фельдфебель нехотя кивнул в подтверждение.
– Так вот, не советую тебе делать из них личных врагов. Исполнять приказ. Личному составу отдыхать и принимать пищу.
– Слушаюсь, господин капитан-командор, – недовольный фельдфебель четко откозырял, развернулся на каблуке и пошел передавать мой приказ роте.
Идеальный оловянный солдатик.
Миры могут быть любые, но армии во всех одинаковые. Грустные размышления, если трезво подумать. Без строевой подготовки армии не сделать. Но если сводить все к парадам, то армию запросто можно угробить. Заранее. Без противника.
– Круто ты с ним, – хохотнул за спиной знакомый голос.
– Ваша светлость… – развернулся я к подошедшему рецкому герцогу.
– Хотя и бесполезно, – продолжил Ремидий. – Все равно ничего не поймет. Он давно все мозги себе выбил каблуками о плац. Однако парадную коробочку он из твоих партизан умудрился-таки с утра сколотить. Тоже талант надо иметь. Так что не суди его слишком строго. Свое дело он знает отлично. – Герцог сделал ударение на слове «свое». – Кстати, Савва, не составишь мне компанию на обеде?
– Почту за честь, ваша светлость.

Обед был из серии «тайное собрание масонской ложи». Кроме герцога на нем присутствовали оба Бисера, Плотто, Молас и Аршфорт. Я поначалу не понял, что я  делаю в такой компании, потом сообразил, что за мной восемь единиц бронетехники… А здесь я, чтобы смог проникнуться важностью момента и оказанным доверием. Чтобы не переманил меня на свою сторону тот же князь Лоефорт, отсутствующий тут, но расточавший мне авансы в Калуге на пуске рельсопрокатного стана.
Узкий круг. У́же не бывает.
Люди, которых я знаю и которые меня знают. И которым я, кстати, обязан своей карьерой. Как военный. И что еще важнее, как фабрикант. С которыми к тому же крепко повязан финансовыми интересами. Все сидящие за столом так или иначе пайщики моих предприятий.
Ремидий и оба Бисера всегда меня прикрывали от серьезных напастей. Хотя я не всегда это адекватно оценивал.
Когда слуги вышли из обеденного зала, фельдмаршал взял слово.
– Итак, господа, регент-интеррекс на время междуцарствия возложил на меня обязанности верховного главнокомандующего, вплоть до выборов нового императора.
– Это он погорячился, – хмыкнул Ремидий, у которого с утра наблюдалось хорошее настроение.
– А куда ему было деваться, если в настоящий момент действующий генерал-фельдмаршал в стране один. И это я. И я – победитель в войне, что характерно. Но ситуация в столице не так однозначна. Расклад сил на случай крайних действий таков, что в Химери вся императорская гвардия подчиняется Лоефорту, плюс его личная рота и рота оногурского короля. У нас гвардии всего две-три сотни. Ближайшая армейская часть, которая подчинена мне, расположена за тридцать километров. Вот и считайте силы и возможности.
– У Кобчика бронетехника и рота автоматчиков, – усмехнулся в усы Ремидий. – К тому же не паркетных шаркунов, а испытанных ветеранов, уже привыкших побеждать. Савва, ты готов к городскому бою?
Я ответил не задумываясь:
– Так точно, ваша светлость. Интенсивные тренировки штурмовых городских боев на полигоне проводились. Да и взятие крупного разъезда на опыте показало, что один штурмовик-автоматчик среди тесной застройки стоит отделения бойцов с винтовками. Просто давит плотностью огня. А что, ситуация уже вошла в клинч и выход только в вооруженном противостоянии? Выборов не будет?
– Выборы будут. – Ремидий стал серьезен. – Но быть готовыми надо ко всему. Ты готов?
– Я выполню свой долг, – ответил я под их пристальными взглядами.
Вроде все удовлетворились таким ответом, хотя он и содержал толику двусмысленности.
– Воздушный флот, кстати, как подчиненный лично императору, остался без командующего, – дал новую тему для обсуждения фельдмаршал Аршфорт. – Кто его будет временно заменять? Что скажешь, Плотто? Ты у нас воздухоплаватель.
– Да хоть Кобчик, – ответил командор.
– Кобчика нельзя, – высказал свое мнение принц Бисер. – Он совсем не умеет себя вести с власть предержащими. А командующий флотом больше политик, нежели технарь. Покойный император это быстро понял. Я думаю, сейчас Кобчик как раз на месте. Пусть строит свои аппараты тяжелее воздуха и создает пилотируемую авиацию. Я правильно ее назвал, Савва?
– Правильно, ваше высочество, – кивнул я и налил себе темно-фиолетового, почти черного вина. – В командующие я и сам не рвусь. Но против некоторой самостоятельности в своей деятельности выступать не буду. Дело это новое, неизведанное. Требует больших вложений в науку и конструкторские разработки.
– Значит, будем стоять на этом мнении Отония в отношении Кобчика, – заключил Аршфорт. – Он командор авиации в воздушном флоте. Его заведование будет автономно от воздухоплавания. Скажем так, по аналогии с подводными лодками в морском флоте. Они тоже только-только начали реально плавать под водой.
– То-то, Кобчик, ты снова вырядился во флотский мундир, – подколол меня принц Бисер.
– Согласно последней воле последнего императора, – пожал я плечами. – Но все вы знаете, что я всегда хотел летать.
Плотто на это только ехидно усмехнулся. Но ничего не сказал.
– И не надо, Вит, делать такое лицо, – бросил я ему через стол. – Мои, как ты любишь дразниться, «этажерки» себя уже показали на фронте как полезные машины. Без их воздушной разведки в реальном времени у нас не получилось бы ни прорыва, ни молниеносного рейда. Несмотря на всю бронетехнику. И фланговый ночной рейд «железная» бригада сделала именно на основе воздушной разведки «этажеркой». Я уже не говорю о практически молниеносной связи со штабом фронта. Фактически в реальном времени.
Плотто примирительно поднял руки вверх. Обшлага его мундира задрались и показали шнуровку протеза на левой руке.
– Слышали новость? – спросил ольмюцкий король. – Имперский принц снял свою кандидатуру с баллотировки. Он не хочет быть императором.
– Причина? – спросил фельдмаршал.
– Желает всего себя посвятить воздухоплаванию.
– Хороший для него выход из тупиковой ситуации, – заявил Молас. – У Тона и так шансы на избрание были призрачные. За него стоит только один великий герцог. Тон хороший администратор, но постоянно пребывал в тени отца. А тот его нещадно эксплуатировал на непопулярных миссиях. Откуда возьмутся симпатии у электоров и генералитета к вечному проверяющему? Разве что действительно среди воздухоплавателей. Он им покровительствовал и фактически был начальником штаба при адмирале неба.
– Осмелюсь спросить, а какой у него чин? – спросил я.
– Корвет-капитан воздушного флота, – удовлетворил Плотто мое любопытство.
– Что он просил в отступное? Адмиральство? – поинтересовался фельдмаршал. – Это будет недорого.
– Самое смешное, что совсем ничего не попросил, – ответил король. – Заявил, что хочет летать.
– Я его понимаю, – встрял я в разговор. – Небо оно такое. Никого от себя не отпускает. Небо можно любить бескорыстно. Правда, Вит?
Плотто улыбнулся мне и кивнул в подтверждение. А для всех предложил:
– Я лично не против того, чтобы Тон был адмиралом воздушного флота. Он, по крайней мере, в теме и в курсе наших забот и потребностей. Воздушный флот – специфические войска, как и морской флот. Мы не можем предугадать, кого во главе воздушного флота поставит новый император. Хорошо если просто фаворита на синекуру, тогда еще при хорошем начальнике штаба можно будет достойно существовать. А то, не дай ушедшие боги, какого-нибудь инициативного дурака из пехоты посадят на нашу шею. Будем в небе стройными шеренгами летать.
– Кобчик, а твое мнение? – поинтересовался король.
– Я не знаю Тона. Не сталкивался с ним по службе. Не могу дать ему характеристики, – уклонился я от ответственности.
– Плотто уже высказался, и он не будет выступать против того, чтобы Тон стал командующим воздушным флотом и соответственно адмиралом неба, – продолжал король вести собрание.
– Не жирно ли ему будет сразу адмирала неба? Он же не император, – буркнул фельдмаршал. – Хватит ему и контр-адмирала для начала. И так через ступень перескачет.
– Еще мнения по этой кандидатуре есть? – спросил старший Бисер.
– Что это нам даст? – Фельдмаршал как всегда был прагматичен. – В реальности. Не в благотворительности.
– Голос, – хохотнул Ремидий. – Решающий голос.
– Сейчас в курии у нас ровно половина голосов. Ольмюцкий король, отогузский король и рецкий герцог, – поддержал герцога король Бисер. – Против нас всегда и по любой кандидатуре выступят князь Лое и оногурский король. Они всегда будут вместе. Остается великий герцог империи. А он симпатизирует Тону и принимает участие в его судьбе. Унижения Тона он не простит. Кстати, Тон женат на его дочери, и это тоже следует учесть. Так что если мы возвышаем Тона, который уже сам отказался от императорской короны, то тем самым можем приобрести решающий голос в пользу нашей кандидатуры. Хотя это еще вопрос кулуарных переговоров.
– Ну на переговоры время у нас еще есть, – заметил Ремидий. – Великого герцога, если высокое собрание позволит, я беру на себя. Возражения есть?
Возражений не последовало.
– Осмелюсь спросить, а какую должность занимает Тон в воздушном флоте? – спросил я.
– Командира воздушного корабля «Гурвинек III», – ответил мне Плотто.
– То есть он боевой воздухоплаватель, – констатировал я. – Не в штабе отсиживался. Надеюсь, экипаж этого дирижабля достойно отметили за последнюю операцию?
– А там есть за что награждать? – со скепсисом переспросил меня фельдмаршал. – Ну летали как-то… бомбили что-то… результата не видно.
– Есть, ваше превосходительство, за что награждать, – встретил я прямой взгляд командующего. – И нам с передовой результат виден лучше, чем из фронтового штаба. Наглядно. Если бы этот дирижабль в первый день наступления не разбомбил бы точно батарею тяжелых пушек у республиканцев, то вполне возможно, мое наступление там же и захлебнулось бы. И не получилось бы у нас никаких «клещей» с окружением. Так что задание экипаж дирижабля под командованием корвет-капитана Тона выполнил. А четкое и спокойное выполнение задания в боевой обстановке, по моему мнению, важнее личной храбрости без выполнения задания. Если вам требуется для награждения Тона подтверждение «от земли», то я лично готов написать на него представление к Солдатскому кресту.
– Кто сказал, что у Кобчика нет политического чутья? – хохотнул Ремидий.
– Тогда прямо сейчас и пиши, – улыбнулся фельдмаршал. – Отдельно на Тона. А список остального экипажа нам мигом принесут, – взялся он рукой за серебряный колокольчик и тут же опустил его обратно на стол. – Кандидатура у нас прежняя? Ты?
И упер фельдмаршал указательный палец в ольмюцкого короля.
– Нет, не я. Империи нужен молодой монарх, – ответил король.
Принц закатил глаза под брови и беззвучно застонал.
– Есть такое слово, сын, надо, – давил на него ольмюцкий король. – И я, и отогузский король уже не в том возрасте, когда можем проводить долгосрочные реформы. А Ремидию надо внуков воспитывать, готовить их к роли правителей. Выдвигать кого-либо из князей и не владетельных герцогов в сложившейся ситуации опасно аристократической контрреволюцией. Многие жаждут возвращения феодальных порядков. Как компромиссная, но авторитетная фигура подошел бы великий герцог, но он категорически не желает императорской короны.
– Как ты не поймешь, отец. После того как мы с Кобчиком в Чрезвычайной комиссии постреляли да развесили свою аристократию за воровство, как меня примет аристократия имперская?
– Так не вы, ваше высочество, «кровавый», а Кобчик, – внес Плотто свой аргумент.
И я понял, что пора мне снова готовиться к роли памперса. Политика, мать ее…

Москва 
Август – ноябрь 2015 

Приложение 1
Табель о рангах имперской армии

Все чины разбиты на двадцать классных категорий.
Чины императорской и королевской гвардии имеют при одинаковом же названии преимущество в два класса.
Чины воздухоплавательных отрядов имеют при одном и том же названии преимущество в один класс.

* Чин генерал-полковника, как и чин адмирала моря (адмирала Северного моря, адмирала Южного моря и т. п.), временный, присваивается только во время войны, когда надо выделить командующего среди равных генералов и адмиралов. Может быть пожизненно присвоен при выходе в отставку, если человек уже обладал им.
** Чин генерал-майора дает по выслуге потомственное имперское дворянство.
*** Чин майора дает личное имперское дворянство (но не рыцарство) по выслуге. Что-то вроде средневекового оруженосца с правом на личный герб. Пользуется всеми привилегиями дворянства, кроме права передать их по наследству.
**** Чин штаб-фельдфебеля и к нему приравненных существует, но по традиции давно не присваивается.

Приложение 2
Ордена империи

Солдатский крест  – присваивается исключительно за личную храбрость на поле боя перед лицом врага. Награждаются им только в военное время от имени императора. На нижнем луче креста выбита дата начала войны.
1-й класс – знак ордена носится на булавке на левой стороне груди ниже петличных наград.
2-й класс – знак ордена носится в петлице, а при полевой форме только ленточка в петлице.

Рыцарский крест  – присваивается исключительно за личную храбрость перед лицом врага тем, кто уже имеет Солдатский крест 1-го и 2-го класса. Имеет вид Солдатского креста, но носится на шее. Награждение Рыцарским крестом одновременно автоматически возводит человека в личное дворянство как «имперского рыцаря».

Имперский крест  – высший орден империи, присваивается за особые заслуги перед всей империей. Дарует потомственное дворянство. Знак ордена носится на широкой ленте через плечо. Офицер или чиновник, получивший Имперский крест, возводятся автоматом в следующий чин с абсолютным старшинством по производству в новом чине.

Ордена королевства Ольмюц

Орден Бисера Великого  – высший орден Ольмюцкого королевства.
Имеет пять степеней.
1-я степень – знак ордена носится на широкой ленте через правое плечо и со звездой ордена на левой стороне груди.
2-я степень – знак ордена носится на шее и со звездой ордена на левой стороне груди.
3-я степень – знак ордена носится на шее.
4-я степень – знак ордена носится в петлице.
5-я степень – медаль ордена «За полезное», носится в петлице на ленте ордена.

Крест военных заслуг  – присваивается королем за военные заслуги исключительно в военное время. На нижнем луче креста выбита дата начала войны.
Крест военных заслуг с мечами  – за личную храбрость перед лицом врага.
Крест военных заслуг с венком  – за военные заслуги, связанные с командованием людьми.
Крест военных заслуг с венком и мечами  – за заслуги, связанные с командованием людьми и проявленную при этом личную храбрость перед лицом врага.
1-я степень – знак ордена носится на широкой ленте через левое плечо.
2-я степень – знак ордена носится на шее.
3-я степень – знак ордена носится в петлице.
4-я степень – медаль ордена «За отвагу», носится в петлице на ленте ордена.
Кавалер любой степени Креста военных заслуг имеет привилегию на непосредственный суд самого короля.
Король может в знак особых заслуг присвоить уже выданному ордену «трофей », который носится над верхним лучом креста. Трофей имеет вид разнообразной военной арматуры на фоне штандарта или скрещенных знамен. Трофей может быть присвоен и в мирное время.

Золотое оружие с надписью «За храбрость»  с темляком ленты Солдатского креста – награждают главы автономных субъектов империи (короли, герцоги и т. п.), так как Солдатским крестом может наградить только император. Считается равным Солдатскому кресту 2-й степени, но более почетной наградой.

Знак за ранение «Слава пролившему кровь за родину». 
Одно-три ранения – знак серебряный.
Свыше трех ранений – золотой.
Носится на булавке ниже Солдатского креста 1-го класса.